Ночь с тридцатого апреля на первое мая, четыре года тому назад, Фогараш… Тюремные машины с задержанными поворачивали у Раттенбурга. Это означало, что они всякий раз тормозили у наших ворот и стояли, как нам казалось, мучительно долго, прежде чем, забуксовав, дать задний ход и, выбравшись из колдобины, поехать дальше. Когда они совершали этот маневр, свет фар проникал к нам в комнату, где мы лежали без сна. Вся семья не смыкала глаз, даже маленькая сестренка. Она забиралась в постель к маме, но не закрывала лицо одеялом. Как и все мы, она вслушивалась в шум, доносящийся из-за ворот, и глядела на окно глазами, в которых, словно пламя, занимался дикий неприкрытый страх каждый раз, когда световые конусы начинали обшаривать комнату. Никто не двигался. Никто не произносил ни слова. Мы, дети, знали, что родители не смогут защитить никого из нас и самих себя, если двери распахнутся, если люди в униформе, топоча сапогами, ворвутся в комнату и покажут резиновой дубинкой на того, кого захотят увести: «
А я? Теологию я забросил, в клинике отлежал. С отвращением прослушал один семестр курс математики. Теперь изучал гидрологию. А что впереди? Страх. Каждый раз, когда тюремный автомобиль тормозил возле дома, я беспомощно ждал, что они выбьют дверь и выволокут меня за порог. Я сжимался в комочек на постели, а она чудовищно расширялась, до невероятных размеров, словно я один-одинешенек парил в бескрайнем космосе. Вот уже десять лет, как мы обитаем в пещерах страха. И постоянно твердим себе: все принимать. Все принимать.
Я сижу на корточках на бетонном полу камеры, упираясь взглядом в побеленную стену, неподвижную, прочную, сквозь которую мои глаза проникнуть не в силах. А потом мною овладевает слепая ярость: я ничего не приму! Я отомщу: сдохну прямо у них на глазах, на этом самом месте, загнусь в муках. Так и вижу их сапоги, униформу, белые халаты, слышу, как они шепотом отдают приказы, почти шипят, вполголоса изрыгают проклятия… Я буду злорадно наблюдать, как мучается врач, пытаясь вернуть меня к жизни, замечу, как он раскладывает блестящие инструменты на грубой конской попоне, как торопит своего помощника в белом халате, а тот хлопает меня по щеке и уговаривает не умирать. Дверь в камеру уже отворили, из коридора доносится топот сапог, скрип элегантных ботинок, шарканье войлочных туфель. Я буду наслаждаться идиотским выражением их лиц, их бессильной яростью, оттого, что все-таки от них можно сбежать, осознанием того, что я все-таки заставил их отпереть все запертые и забаррикадированные двери. Ни к чему суета и беготня в коридоре, сирена скорой помощи во дворе, я, пританцовывая, удаляюсь. Они могут подвергнуть насилию мое тело, но более не имеют надо мною власти. Пустым черепом я отныне буду выслушивать их мерзкие вопросы и смеяться им в лицо: «Все, что хотите узнать, можете выудить пинцетом из того сгустка нечистот, в который обратились мой мозг и мои мысли! А если вы намерены депортировать меня, посадить в каталажку, приговорить к любому наказанию, вам остается только горстка червей, любуйтесь ими сколько угодно!» Я жажду отправиться прямиком в ад, уносимый огненным потоком, мучимый чертями с раскаленными кочергами, жажду полного и окончательного уничтожения во тьме.
Я прихожу в себя, когда егерь начинает брызгать на меня водой из ведра, которое забыли в камере олень и надзиратель, и я отряхиваюсь, так что во все стороны летят брызги. Воду с моего лица егерь отирает моей пижамной курткой. И повторяет: «
Накануне того самого первого мая, четыре года тому назад, когда тюремные машины останавливались у Раттенбурга, буксовали и, наконец, так же, как прежде, уезжали, я в приступе паники решил улизнуть из Фогараша на велосипеде. В коротких штанах, ведь было необычайно тепло, и без вещевого мешка, чтобы не привлекать внимания. Они меня не сцапают! Но куда податься?
К Аннемари в Кронштадт на Зихельгассе мне не хотелось. За те несколько дней, что у нас не было занятий в университете, она хотела исследовать природу конфликтов между псом Булли и ее матерью, неизбежно начинавшихся, стоило ей появиться в доме. Податься в Танненау? В потайную каморку батрака Иоганна?