Тут мне вспомнилась Армгард, кожа которой весной благоухала сиренью. Однажды майской ночью, когда Аннемари спала блаженным сном, я целовал Армгард в холодные ушки. Мы не виделись несколько лет, с самого выпускного бала по случая окончания школы. Тогда Теобальд Вортман расстался с нею по всем правилам, предварительно поманив меня, как будто нуждался в свидетеле: «Мы уже выросли, дорогая Армгард, нам вполне хватит приятных воспоминаний о школьной поре. Электроны на внешней оболочке атома переходят на другие орбиты и образуют новые комбинации. Пока». Она заплакала, оставшись в одиночестве в кругу танцующих пар, а те заново возникали и распадались под музыку вальса «Венская кровь». Моим первым побуждением было взять ее за руку и вывести в летнюю ночь под безмолвные сосны Бастиона Ткачей или еще дальше по Блуменау – на гору Шнекенберг, может быть, даже в Танненау, где мы оба могли бы спрятаться в хлебном амбаре. Но я этого не сделал. Не сделал я и наиболее естественного и простого: не пригласил ее на танец и не избавил ее, униженную и оскорбленную, от чужих глаз, укрыв в своих объятиях. Я украдкой покосился на Аннемари: в синем вечернем платье моей мамы она казалась настоящей дамой. Она уже кружилась с Теобальдом в ритме вальса, но поглядывала на меня. И резким жестом приказала мне не вмешиваться. Поэтому я сказал: «До свидания!» – и решил, пусть все идет своим чередом.
Армгард теперь работала воспитательницей в детском саду и жила у родителей на Рохусгассе. Я хотел укрыться в мансарде ее тети Мелани. Тетя приготовит кофе, ведь чая, с тех пор, как Атамянов арестовали в Рупе, больше не было. Она двигала по плите сковородку с зелеными бобами, пока они не подрумянились и не стали распространять восхитительный аромат. Мне разрешили смолоть еще не остывшие бобы: я зажал квадратную мельницу между голыми бедрами и, поворачивая ручку, каждый раз прищемлял кожу. Тетя заварила кофе и собственноручно подала в маленьких золоченых чашечках с таким количеством гущи, что в них просто стояли ложечки, украшенные короной с пятью зубцами. На кофейной гуще хозяйка дома гадала, предсказывая всем прекрасное, удивительное будущее. Этому искусству она научилась в Бухаресте за тот год, что провела в Монастырской школе английских девиц[158].
А как же Армгард? Она опустит голову мне на грудь и станет слушать, как бьется мое сердце. Я объясню ей, почему на выпускном балу бросил ее, отделавшись скупым «До свидания!» Если меня обнаружат преследователи, тетя, вооружившись кочергой, напустит на них кошек. У Дайкслеров действительно можно было спрятаться. Тем более что сад их заканчивался оврагами, по которым я смог бы бежать в Шулерау. А оттуда дальше, в Карпаты, протянувшиеся до самых Высоких Татр и своими отрогами упиравшиеся в Босфор. Может быть, Армгард согласится уйти со мной.
Прокравшись по Вильдгартену, я тайными тропами попытался выбраться из Фогараша, проскользнуть к Мертвой Алюте, чтобы выйти на шоссе у деревни Мэндра-на-Алюте. Я за версту обошел окруженную рвами крепость Вассербург, где за насыпями, искусственными прудами и толстыми стенами безмолвно томились политические заключенные. В маленьком городке можно было прийти в отчаяние! Щупальца Секуритате протянулись повсюду. Если забредешь вечером на любимый горожанами бульвар, попадаешь под перекрестный огонь прожекторов, следящих за тобой из бойниц крепости. А не то тебя вместе с подругой сцапает патруль, и целую ночь вы проведете в милицейском участке.
Но бежать мне не удалось. Раз за разом я как назло прокалывал шины и задерживался в пути, под конец сломались спицы заднего колеса, погнулся обод. Еще не доехав до городской окраины, я понял, что мне не вырваться.
Я потащил свой пострадавший велосипед в направлении химического комбината, располагавшегося на другой стороне железной дороги, за бумажной фабрикой. Там в барачном городке жил один мой приятель, молодой рабочий. Там никто не догадался бы меня искать. Прошлым летом во время каникул я проработал на этой фабрике два месяца, устанавливал котлы. Тогда-то мы и подружились. Часто он давал мне работу полегче. На третий день волдыри у меня на ладонях лопнули, обнажившиеся красные участки саднили нестерпимо.