Котлы были такого размера, что приходилось устанавливать их на подошву прямо под открытым небом и только потом возводить вокруг них стены. По команде «раз-два-взяли», с лебедками и полиспастами, брались мы за дело – двадцать-тридцать человек под руководством мастера-монтажника, который так хорошо знал свое ремесло и так ловко вел работы, что ни один из нас не отрубил себе палец на руке и не раздавил палец на ноге. Земля, пропитавшаяся металлической пылью, раскалялась у нас под ногами, так что мы поневоле ходили нелепыми, журавлиными шагами, высоко поднимая колени. Чтобы согнуть гигантские, толщиной в руку, подводящие трубы, мы засыпали в них песок, устанавливали вертикально, нижний конец закупоривали и колотили по их стенкам металлическими прутьями, пока песок не сдвинется к центру и не затвердеет, иными словами, пока мастер не крикнет «хватит»! Потом на открытом огне мы нагревали отмеченное место и сгибали трубу, придавая форму колена, которое оставалось круглым в поперечном разрезе. За нашей работой неизменно надзирал товарищ из парткома, следивший, чтобы все выполнялось согласно правилам, и тоже потел, – в костюме, с галстуком и в шляпе. Иногда он пел «Интернационал», а мы обязаны были хлопать.
Николае Магда, так звали моего коллегу, переселился в Кронштадт с Западных Румынских гор, жители которых влачили жалкое существование бочаров, бондарей, дровосеков и щепенников. Он не умел ни читать, ни писать, но воспринимал мир благодаря сказкам и легендам своей родины, а также передовицам газеты «Скынтея» («Искра»), которые зачитывала ему вслух жена Мария. В обеденный перерыв мы делились тем, что приносили из дому. Мой зеленый стручковый перец, фаршированный джемом, казался ему диковинным и странным, extraordinar. Он говорил, что такая удивительная еда бывает только в сказках.
Мне, напротив, пришлось по вкусу угощение товарища: острый овечий сыр с зеленым репчатым луком. Молодой отец семейства, он жил в бараке. Первые многоквартирные дома еще только возводили на месте бывшего рынка Швайнемаркт.
«Барак имени Зои Космодемьянской», «Барак имени Розы Люксембург», – читал я в свете звезд. И наконец, нашел: «Барак имени Елены Павел». Я прокрался по главному коридору, в густом запахе разогретого масла, мимо дверей, из-за которых доносился бодрый гул неразборчивых голосов и женский смех, перемежающийся одной и той же музыкой, передаваемой местным кронштадтским радио: бравурными боевыми песнями и зажигательными румынскими танцами.
Номер девять. Я постучал. Когда я открыл дверь в комнату и втащил велосипед, смех умолк. Муж и жена изумленно воззрились на меня. Отец семейства сидел на деревянном табурете в длинных кальсонах и качал на колене маленькую дочку. Каждый раз, когда она подскакивала у отца на ноге, ее платьице взлетало, обнажая розовую попку и животик. Девочка повизгивала от удовольствия и страха, вцепившись в поросль черных волос у отца на груди. Женщина в хлопчатобумажном платье с набивным рисунком, трещавшем по швам и почти не скрывавшем ее выпирающий живот и полную грудь, возилась у печки. Над печкой висел пожелтевший и закопченный портрет первого секретаря Георге Георгиу-Дежа, когда-то вырезанный из газеты. Всю обстановку комнаты составляли железная кровать, металлический шкафчик для одежды, стол и три табурета. На потолке с накатом распространяла слабый свет маленькая лампочка. В комнате царила одуряющая жара. Я специально не оставил велосипед в коридоре, опасаясь соседей. Поэтому я стоял под изображением святого Николая с тремя золотыми яблоками[159], держась за велосипед. Гремел громкоговоритель. У меня над ухом ворчал холодильник, огромный, как контрабас.
Женщина отворила шкафчик и переоделась за его узенькой дверцей. В юбке и блузе вид у нее было непривычный, словно дело происходило в выходной. Юбка тесно обтягивала живот, оставляя открытыми колени. Мужу она бросила рубаху и штаны. Он надел одну рубаху, но остался в кальсонах, только затянул завязки внизу. Дочке вручили чулки и штанишки. Наконец я мог изложить свое дело. Хозяйка дома выключила радио, но мелодия песни «Смело, товарищи, в ногу» упорно не желала умолкать, проникая и справа, и слева сквозь тоненькие дощатые стены. «Вы не позволите у вас переночевать?»
На миг воцарилось неловкое молчание. Потом хозяин дома с достоинством сказал, встав с табурета и опустив дитя на пол: «
– Добро пожаловать, товарищ! Это честь для нас.
Он снова сел, дочка забралась ему на колени. Глядя на меня, он продолжал:
– Молодой человек, вы можете спать в нашей постели. Мы с женой и наша Белоснежка Альба Зэпада будем спать на полу, на овчинном тулупе моего дедушки. А осенью, когда получим двухкомнатную квартиру, сможем уступить вам целую комнату, в любое время, когда пожелаете почтить нас посещением. Вторая комната нам не нужна. Мы в нашей маленькой семье не хотим расставаться, особенно сейчас, когда ждем второго ребеночка.
С этими словами он погладил по животу жену, а та сжала его руку и склонила голову.