Пойду на кладбище, сообразил я. Кладбищ они боятся, особенно по ночам. На кладбище меня ждут четыре могилы: старшего брата Энгельберта, человека сомнительного происхождения, и дяди Эриха, содержащаяся в безупречном в порядке, но пустая, о чем знали только посвященные, да еще, возможно, Секуритате. И рядышком могилы двоюродных тетушек Гермины и Хелены. Они обратили в бегство русского солдата, вторгшегося к ним в дом, и после этого прожили еще какое-то время. И умерли, зевая от тоски и скуки, с промежутком всего в несколько дней. Поэтому одни и те же скорбящие собрались на кладбище дважды, а пастор дважды прочитал одну и ту же надгробную проповедь. Похоронили обеих дам из семейства Гольдшмидт в изготовленных по мерке гробах, которые, однако, за десятилетия сделались им велики. Впрочем, и лишнему месту нашлось применение: все, кто не сумели иным способом избавиться от флагов со свастикой, положили их в гроб покойницам. Так в маленьком городке были торжественно погребены последние останки гитлеровской эпохи под звуки мелодий «Санта Лючия» и «Голубка». А хоронили тетушек при большом скоплении народа.
Некоторое время я просидел на изящной скамеечке, которую тетушки предусмотрительно велели поставить для желающих навестить их могилу, покрашенной в зеленый цвет надежды и почти никому не пригодившейся. Потом я заставил себя подняться и, готовый ко всему, пробрался домой, к своим близким. Принять все! Принять все! Наступила ночь, снова и снова разрываемая светом прожекторов, который вторгался даже к нам в спальню. А мы лежали без сна и ждали.
Я сижу на бетонном полу, уставившись в стену. От них не убежать, даже если вернуться в материнское чрево. Сижу, уставившись на стену, белую и прочную, не пропускающую мой взгляд. А потом бьет час истины, и словно пелена спадает с моих очей. Каким-то образом, вне всякого рационального знания, я внезапно понимаю, что со мной: я осознаю свою вину.
На самом деле я не хочу победы социализма.
И никто в моем окружении не хочет. Но я не лучше них. Теоретически я поддерживал эту идею, но в глубине души был противником социализма. Вина лежит на мне. Правильно, что те, в высоких кабинетах, мне не верят. Но я все изменю!
Я делаю глубокий вдох, моя горячая кожа становится гладкой и прохладной на ощупь. Я жду, когда за телом последует душа. Следующие два дня я сижу на краешке железной койки, как предписано правилами внутреннего распорядка. Никогда в жизни мне больше не придется прятаться. Дни мои проходят тихо, это в коридоре остались хаос и волнение: оттуда доносятся стоны и спотыкающиеся шаги, иногда рыдания, чаще брань, перемежаемая шипением надзирателей: «Заткнись!» Опять и опять слышится скрежет засовов. Только сейчас работа тут закипела по-настоящему.
На третий день к нам в камеру заталкивают молодого человека, токаря с завода «Тракторул». Его подозревают в том, что он убил в уборной своего коллегу, требовавшего повышения производственных норм.
– Прочный же у него череп, – удивляется новый заключенный, – я его, товарища стахановца, как саданул трубным ключом, так и прикончил на месте. Но череп даже не треснул!
Наш новый сокамерник весьма оригинальным образом вытирает задницу. Все лишнее, что там находит, он просто размазывает указательным пальцем по стене. Егерь, собственно, очень обрадованный появлением нового соседа, отвешивает ему две звонкие оплеухи. Однако токарь невозмутимо констатирует:
– По сравнению со взбучкой, что мне здесь уже задали, это пустяки.
Ему предстоит убедиться в обратном. Однако в понедельник утром его уводят.
Мои мысли текут спокойно и плавно, замедляя ход, когда это требуется. Мне приходит в голову изречение, которое Гризо вписала в Библию, врученную мне на конфирмации: «Мы приходим в мир не для того, чтобы обрести счастье, а для того, чтобы исполнить свой долг». А что если противопоставить ему такое руководство к действию, как «я хочу, чтобы все достигли блаженства»? А именно, каждый возьмет на себя обязанность и сочтет своим долгом поступать так, чтобы никто на свете больше не терпел голод, холод, эксплуатацию, унижения и оскорбления; наоборот, чтобы все люди на земле могли радоваться жизни? Мы приходим в этот мир, чтобы исполнить свой долг, и тогда все люди будут счастливы!
Бороться, действовать.
Я буду действовать.
В понедельник, пятого мая тысяча девятьсот пятьдесят шестого года, я стучу в дверь камеры и впервые добровольно прошу вызвать меня на допрос. Дежурный солдат тотчас отводит меня куда надо. Я дрожу всем телом.
Căpitan Гаврилою сидит за письменным столом. Он в штатском. Я ощущаю исходящий от него сладковатый аромат духов. По его команде я снимаю очки, приветствую его по всем правилам и уже хочу податься за свой столик в углу за дверью. Однако он приказывает мне сесть к окну на заранее приготовленный стул. Он не спрашивает меня, как обычно, какое сегодня число, какой день недели. Начиная говорить, я чувствую, как пульсирует артерия у меня на шее.
– Я должен сделать признание,