Говяжий суп, деликатес трансильванской кухни, приготовление которого обходится недешево. На поверхности плавают настоящие глазки жира в веночках лука-резанца. В глубине тарелки мозговая кость. Мозг можно выдуть. С пылу с жару, прямо из супа, его намазывают на кусочки поджаренного хлеба, солят и перчат, и так готовят всеми любимую закуску. Когда егерь начинает настойчиво запихивать эту закуску мне в рот, у меня делается темно в глазах. Я жадно прихлебываю суп. На второе мне положено «жаркое принцессы Стефании», которое по традиции в доме со львом подавали в первый день Рождества: тонкий кусок хорошо отбитого филе обкладывают салом, заворачивают рулетом вокруг сваренных вкрутую яиц и связывают шпагатом. Мы, дети, не очень любили это жаркое, потому что веревка то и дело застревала у нас между зубов. Здесь изысканное жаркое, названное в честь несчастной кронпринцессы Стефании, подают с гарниром из воздушных розеток картофельного пюре и овощей-ассорти. Это аристократическое меню представляется мне подозрительным, но я продолжаю поглощать еду, забыв обо всем на свете. А без ножа и вилки справиться с такими блюдами не так-то просто. Но егерь находит выход: он разрывает жаркое принцессы Стефании на части, острыми ногтями измельчает шницель, смешивает с гарниром в жестяной миске и ложку за ложкой загружает мне в рот. К основному блюду он подает английский салат. Он и сам набрасывается на еду, то и дело утаскивает куски, ему наплевать, что это запрещено. «Из офицерской столовой, – шепчет он, – но ты их точно не объел, можешь быть уверен!»
Лукулловы пиры, как этот, за решеткой, отошли в прошлое с тех пор, как нагрянули русские и прогнали короля. На иных языках, на которых я только учусь говорить, правильнее было бы сказать: с тех пор как победоносная Красная Армия освободила наше отечество от фашистского ярма или, точнее, после падения монархии, мы даже ни разу не нюхали жаркое, а тем более не пробовали. Или все-таки пробовали?
Осторожно! Они тут чрезвычайно придирчивы и требуют во всем абсолютной точности. Достаточно забыть мельчайшую деталь, и ты уже обречен. То есть, точнее говоря, precis, exact, как требует описывать все события Секуритате, дело было так: начиная с провозглашения республики в тысяча девятьсот сорок седьмом году, мы ни разу не ели жаркое с чистой совестью и с искренним наслаждением. Ведь все-таки несколько раз наша семья смогла позволить себе пир: когда мама продавала свои драгоценности, а отцу одновременно удавалось раздобыть из-под полы свиную корейку или телячий окорок. Однако лакомое блюдо проглатывали поспешно, тайком, за закрытыми занавесками и запертыми дверьми. На жареного гуся или куриный гуляш нас приглашали в Танненау. Но мы лишались аппетита, стоило только Гризо и тете Мали хором сказать вместо приветствия:
– Знайте, чтоб вас угостить, мы голодали, пока в глазах не темнело. Правда же, Фрицхен?
– Пока в глазах не темнело, – эхом откликался дядя Фриц.
– На здоровье! И помалкивайте! Чернь повсюду вынюхивает. Враг подслушивает!
Потрясенный, я сижу на своей железной койке, громко чавкаю, забыв о манерах. Проглотив последний лакомый кусочек, я чувствую, что объелся, у меня вот-вот начнется отрыжка. Я вытираю липкий рот тыльной стороной ладони. И с наслаждением рыгаю, как извозчик.
Надзиратель тут же с готовностью отворяет окошечко в двери: «
Я погружаюсь в зеленые бездны сна, в самую глубь времени.
Жаркое принцессы Стефании было не единственной рождественской традицией. На второй день праздника дядя Герберт в утренний, но не самый ранний час подавал нам двое саней. В последний раз мы катались на санях в тысяча девятьсот сорок третьем году. Вся семья, готовая к отъезду, к этому времени уже ждала у ворот. Каждый надел что-то из рождественских подарков и казался остальным торжественным и незнакомым. За окнами, у елки, нас провожали дедушка с бабушкой. Черные наушники дедушки, шерстяные напульсники бабушки свидетельствовали о том, что пожилые господа не забывают о зиме. «Возвращайтесь засветло!» – повторяли они; мы угадывали это по губам.
Звон семи колокольчиков под дугой привлек соседей-румын, которые так и льнули к окнам, чтобы пожелать нам «