Кроме Энгельберта и меня никто не принял предложение тети Герты выйти из прокуренного ресторана и поразмять ноги, дойти до монастыря и обратно.
Да, старший брат тогда сопровождал нас в каждой прогулке в санях, хотя и не совсем участвовал в наших увеселениях. Чаще всего он ехал не в санях, а на коньках, прицепившись сзади, в окружении уличных мальчишек, которым страшно нравилось кататься по замерзшим улицам в ритме размеренной конской рыси. А иногда он садился на облучок. Вроде бы сопровождал нас, но одновременно был сам по себе.
Мы с Энгельбертом осторожно вели тетю Герту под руки. Сами того не осознавая, мы выбрали дорогу, которую протоптали за праздники тысячи ног, спешивших по снегу к святой обедне. Под выступающей частью крыши в жестяных ванночках горели желтые свечи, справа – во здравие, слева – за упокой души, поставленные тесно одна к другой. Мы долго и внимательно рассматривали величественную и устрашающую фреску, которая изображала Страшный Суд: огненный поток, исходивший из уст Спасителя, увлекал проклятых грешников в преисподнюю, а черти раскаленными вилами пронзали их нагие тела. Большинство обреченных вечному проклятию носили тюрбаны или красные сапоги. Энгельберт первым догадался, что в роли грешников выступают не противники христианства, а заклятые враги румын – турки и венгры.
– Бедный Бог! – сказал он и добавил: – За что только ему ни приходится отвечать!
А потом спросил:
– Кого бы вы хотели отправить в ад?
Тетя Герта сделала вид, что не расслышала этого вопроса, а я не без смущения констатировал, что мне просто недостает сил испытывать такую ненависть. В заключение Энгельберт произнес каламбур, обе части которого звучали совершенно одинаково, но имели совершенно различный смысл, каковой мы с ужасом осознали только много лет спустя: «Мы будем судимы, не когда сгустится мрак, а мрак сгустится, когда мы будем судимы».
Сейчас лето, уверяет егерь, а я тем временем погружаюсь в сон, зеленый-зеленый… Передышка…
Дни после пятого мая, когда я увидел в саду живую изгородь из цветущей спиреи… Наконец-то я на нужной стороне. Хотя и в неправильном месте, не там, где надо. Я хожу туда-сюда между столом и дверью, три шага туда, три с половиной обратно, с чувством невероятного облегчения. Я могу причислить себя к большинству жителей земли, несмотря на то, что с рождения всегда каким-то таинственным образом относил себя к немногим избранным. Наконец я во всю глотку могу вместе со всеми распевать «Интернационал». Меня уже охватывает лихорадочное желание разоблачить, побороть, уничтожить все, что препятствует моему единению с большинством. Я отчаянно жажду выйти отсюда, жажду увидеть мир, двигаться, участвовать в преображении жизни как один из преданных Им. Будущее Вселенной определяют железные законы материализма. Для меня это будущее еще не обрело отчетливых черт, только однозначную, незыблемую идеологию. Но я честно ищу подходящие роли и место действия. Впервые с тех пор, как меня арестовала Секуритате в Сталинштадте, я осмеливаюсь думать о том, что будет после.
Я хочу вкалывать плечом к плечу с рабочими парнями, которых видел на вокзале в Фогараше и которые направлялись на различные стройки страны. Я хочу месить бетон на строительстве плотины в Биказе, а по вечерам, до смерти уставший, валиться на нары и засыпать под защитой пролетарских кулаков молодого рабочего, соседа по комнате, однопартийца и друга. Или батрачить, косить луга в колхозе «Красная победа», бывшем имении господина Биндера фон Хазеншпрунга, где в детстве мы с хозяйскими дочерьми играли в прятки на сеновале, убаюкиваемые далекими ноктюрнами, которые играла на пианино наша мама, или пугаясь громкой пальбы, когда дедушка начинал стрелять с деревянной башни диких уток. Я хочу убирать кукурузу для народа, вечером смывать с себя пот в водах Алюты, а ночь проводить под ивой с девицей-секретарем Молодежного коммунистического союза, положив голову ей на грудь, закаленную восторгом бурных заседаний, возвышенным духом пламенных речей. Вот чего я хотел.
Преисполненный лучших ожиданий, я прижимаюсь к стене, становлюсь на цыпочки и отчаянно пытаюсь вдохнуть свежий воздух из крохотного оконца наверху, за которым, мне кажется, начинается свобода.
Я именно тот человек, которому после здешней выучки требуется дальнейшее политическое образование. Я могу вообразить во всех подробностях, где в Фогараше будет происходить сотворение нового человека в соответствии с новой идеологией: в нашей бывшей конторе.