Едва я начал читать, как мне снова пришлось замолчать: снаружи, у входной двери, кто-то неловко нажимал на дверную ручку, пока с трудом не открыл дверь. В комнату с достоинством вошла голубая ангорская кошка, обвела всех ярко-желтыми глазами, прокралась в первый ряд, где сидела одна Джино, и запрыгнула на стул. За ней, как и следовало ожидать, вошла Туснельда Вайнбрандт, моя бывшая учительница из Евангелической школы. Она величественно поприветствовала всех, кивнув седой головой с высокой прической и сказав: «Благослови вас Господь!» Взяла кошку на колени и села на предварительно нагретый ее любимицей стул. «Читай дальше, – велела она, – покажи, чему научился!» Я стал читать, показывая, чему научился. Чем дольше длилось мое выступление, чем дольше я мучил слушателей глуповатой историей, тем больше краснел и покрывался испариной. Я словно слышал мысли этих строптивцев и упрямцев: «Какой ужас! Какой стыд, разве можно добровольно так позориться, порочить своих друзей и близких, какая гадость! Оба предатели, изменники, и этот крестьянский поэт, злобный мизантроп, и этот студент, который мнит себя самым умным, а смотрите-ка, сделался коммунистическим писакой». Я словно услышал что-то такое, от чего стало жарко глазам: я почувствовал, как под моими пальцами, которыми я водил по строкам рассказа, как учила меня в школе Туснельда Вайнбрандт, бьется сердце Иренки Шимон, скрываемое роскошными грудями, пылающими под желтой блузкой. Председательница Женского союза сидела на своем возвышении, глядя мимо меня на правое ухо Ленина. Ее юбка задралась и отбрасывала треугольную тень между бедер. Иренка упиралась в стол руками. Казалось, будто она вот-вот рывком взовьется в воздух, низринется на присутствующих мужчин и ускачет на них верхом неизвестно куда. Поднимала взгляд она с совершенно невозмутимым видом. Но блузка ее мерцала в полумраке.
Дослушав до конца, моя учительница немедленно поднялась, кошка спрыгнула с ее колен, стала на задние лапки, дотянулась до дверной ручки, дверь распахнулась, фройляйн Вайнбрандт произнесла: «Какая безвкусица!» И, шурша юбками, вышла вон. Моя мама бросилась за нею, сопровождаемая своими верными подругами. Я тоже кинулся за учительницей. В передней она обернулась, прижимая к себе кошку левой рукой, и на глазах у дам правой закатила мне пощечину.
Обсудить рассказ пожелала только Джино. Она заявила, что богачи всегда думали лишь о собственной прибыли, а господа всегда плохо обращались со слугами. А сейчас-де ничего не изменилось. Когда государственное масло брызнуло ей в лицо, руководство фабрики сказало, что она-де сама виновата. «Маленький человек всегда бесправен!» Она спросила у моего отца, отчего это всегда так бывает. На прощание она любезно подала ему руку. Со мной за руку не попрощался никто.
Три шага туда, три с половиной обратно. Я грубовато ворчу:
– В следующий раз ты возьмешься за дело иначе. Уважаемые товарищи, дорогие земляки, видите лозунг? Вон там висит! Черным по белому, нет, белым по красному написано: кто не с нами, тот против нас.
Я указываю простертой рукой на белую стену и вслух произношу:
– Или-или! Каждый должен сделать выбор!
И тут же перед моим внутренним взором предстают пламенеющие лилии, я словно чувствую, как под моими ладонями вздрагивают груди Иренки.
И даю себе клятву:
– В следующий раз ты возьмешься за дело иначе!
Егерю, который устроился в ногах постели, интересно, почему это я, как медведь в клетке, брожу туда-сюда по пятнадцать часов в день. У него уже шея заболела и глаза вываливаются за мной следить. Ему не терпится узнать, чего это я, ну вроде как вепрю дикую свинью найти. Давай, мол, выкладывай, что было в понедельник пятого мая. Он, мол, выведал только одно: тот олень поправился. А что это я тут без умолку бормочу на иностранных языках, он все одно не понимает.
Но я только рукой машу, чтобы он отстал. Уже много дней прошло, и я жду с нетерпением, когда же высокопоставленные товарищи пошлют за мной. Хотя бы для того, чтобы время, накопившееся, как вода в запруде, и грозящее прорывом, наконец схлынуло и унесло меня из прошлого, из моего мира.
Я постоянно увиливал от выбора, вот хотя бы и на том литературном вечере, задуманном под знаком классовой борьбы: тогда я всех оскорбил, но никого не увлек идеями социализма. А под «товарищами женщинами» подразумевал одну Иренку Шимон, да и то поневоле.
Однако после неудачного вечера я все-таки пошел с ней в кино.