Там, в задних помещениях, на бывшем товарном складе, партия устроила библиотеку для проведения немноголюдных политзанятий. А магазин, окна которого выходили на рыночную площадь, оформила под конференц-зал, задрапировав красным от пола до потолка. Бодрящие лозунги обрамляли цветные гравированные портреты классиков марксизма-ленинизма – Маркса, Энгельса и Ленина (Сталина уже убрали) – и огромные фотографии семерых местных партийных руководителей во главе с товарищем Георге Георгиу-Дежем. Кроме него, все остальные портреты приходилось частенько менять, поскольку запечатленные на них бывали уличены в уклоне, то в правом, то в левом.
Первое политическое занятие (а заодно и литературные чтения), которое я провел там летом тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года, оказалось бесполезной затеей. Устроив литературные курсы на общественных началах в студенческие каникулы, я хотел заинтересовать своих соотечественников новыми идеями. На второе заседание уже никто не пришел. Но на открытие собрались все: бывшие компаньоны и клиенты отца, товарищи по несчастью, как и он, пережившие депортацию в Россию, бывшие однополчане, вместе с которыми он сражался на фронтах Первой мировой. «Зачем они явились?» – недоуменно спрашивал я себя, хотя и был рад. Либо его поддержать, либо своими глазами убедиться, что его собственный сын так с ним поступает! Ближайшие подруги мамы пришли скорее из солидарности или из сострадания: надо же, какой неудачный сын, стал большевиком! А супруги двоих саксонских врачей и вовсе не почтили меня своим присутствием.
Зато явилась наша последняя прислуга Джино Бертлефф, которую мы рассчитали перед нашим изгнанием в Раттенбург. Сознательная работница, она сидела в первом ряду, ведь теперь она служила кухаркой в производственной столовой завода «Динамита Попорулуи». Щеки ее покрывали лиловые рубцы, нос был пробит: все потому, что в государственное растительное масло подмешали воду, и эта кипящая смесь брызнула ей в лицо.
Без приглашения явилась Иренка, дочь нашего бывшего управдома. Она сделала головокружительную карьеру, возглавив Женский коммунистический союз района Фогараш. К тому же вышла за начальника жилуправления Антала Шимона, внушавшего всем немалый страх. Все его знали, и мы лучше, чем кто-либо. Ходили слухи, что их квартира в доме возле рынка Швайнмаркт сплошь заставлена ценной мебелью, конфискованной у нескольких саксонских семей, у которых она переходила из поколения в поколение и которым пришлось в одночасье освободить свои жилища. Неужели это она стояла там, в заднем ряду, эффектная женщина в модном плаще, которую я знал острой на язык девчонкой, проказницей и выдумщицей?
В ту пору, когда я был мальчиком, а она – подростком, я дивился ей и побаивался ее. Она гордо выставляла напоказ свою красоту. Она загорала обнаженной на наших цветочных клумбах, чаще всего за шпалерой с лилиями. Если подходил кто-то из взрослых, она небрежно набрасывала на себя льняное полотенце. Но нам, мальчишкам, если мы подкрадывались поближе, она разрешала смотреть на себя сколько душе угодно. А когда ходила вместе с нами купаться на Алюту (летом это случалось каждый день), то крайне неохотно закрывала свою роскошную наготу; ни волосы на лобке, ни груди не удавалось скрыть никакому бикини. А другие купальные костюмы она не признавала, хотя наша мама и пыталась внушить ей, что истинная элегантность всегда на шаг отстает от последней моды.
На литературных чтениях она в дальнем углу с изяществом расположилась на прилавке – не партийная, не товарищ, а расфуфыренная, разряженная дама. Зеленая пелерина в еще не высохших каплях дождя («Настоящая, немецкая!» – перешептывались женщины) изящно обрамляла ярко-желтую блузку. Кожаную юбку она задрала так высоко, что угадывались резинки, крепившие к поясу нейлоновые американские чулки. Она курила, и не красную, а зеленую виргинскую сигару. Наши женщины робко кивали опасной гостье, обосновавшейся в темном углу. Ни одна из них не числилась в ее Коммунистическом союзе. Однако мужчины подходили к коммунистке, протягивали ей руку, и она здоровалась со всеми. Руки этих мужчин сомнительных убеждений она трясла с таким рвением, что ее небрежно застегнутая шелковая блузка распахнулась до самой кружевной отделки голубого бюстгальтера. При этом она продолжала курить. Когда я поприветствовал собравшихся, она затушила сигару о прилавок. Запахло красным сукном.
Неподалеку от нее занял пост мой отец. Он прислонился к конторке со стеклянной столешницей, под которой когда-то хранились футляры со столовыми приборами из нержавеющей стали марки «Золинген». Теперь там лежали политические брошюры на языках народов, проживающих в нашей стране. Отец был в выцветшем кожаном пыльнике, оставшемся от тех далеких времен, когда он водил «Рено».