Советский герой Александр Матросов бросается грудью на амбразуру немецкого дзота и так спасает своих однополчан. Прекрасная гибель за высокие идеалы. Я завидовал ему, потому что в кино не мог придумать ничего, чему я мог бы бросить вызов, став во весь рост, и, изрешеченный пулями, испустить дух ради возвышенной идеи. Не было ничего, во имя чего стоило бы умереть смертью храбрых. Это вселяло в меня неизбывную грусть. Я положил левую руку на колено Иренки, что было несложно: кожаная юбка задралась до самого края чулок, а выше, в нервном мерцании экранного света, подрагивали бедра. Передвинуть туда руку я не решался, ведь Иренка хотя и притворялась важной дамой, была все же высокопоставленным партийным функционером. А особого желания проникнуть за край чулок я не испытывал, так как еще в детстве, в саду, удостоился узреть тот соблазн, что ожидал меня выше и глубже.
Словно боясь вновь не удержаться и взяться за старое, я страстно жду посланника высших сфер. Но вершители судеб не подают никаких вестей.
Мне грозит искушение прошлым. Какой из отобранных мной фрагментов буржуазных воспоминаний переживет испытание настоящим? Наверное, ни один. А с мыслями дело еще того хуже: тут даже и отобрать нечего, они просто приходят незваные и остаются.
Нет, нет, я принял решение на всю жизнь, пути назад нет. Войдет ли мое решение в историю и будет передаваться из уст в уста как пример героизма или будет окутано молчанием как ужасная тайна – оно в любом случае сделается мифом. В содержании мифа «есть» всегда соседствует с «нет», «было» – с «не было». Уже потому, что оно было, оно уж не то, что есть.
Я пытаюсь подойти к проблеме с другой стороны. Роюсь в семейной биографии, стараюсь найти свидетельства отказа от буржуазности, которые оправдали бы мое существование здесь, в этих стенах. Найти героические истории, готовые превратиться в миф, происходившие именно так, а может быть, по-другому.
От малого к большому: меня совершенно не смущало, что у меня есть одноклассники, которые беднее нас. Я просто не обращал на это внимания. Замечал только, что жили они не так, как мы, в худших условиях. А значит, иногда это бывало неудобно.
Неудобной была тесная, темная кухонька в доме Гебхарта Шюслера, сына сапожника, латающего башмаки беднякам: в такой кухне неудобно было мастерить огромного воздушного змея, остов упирался в потолок, а хвост высовывался в маленький дворик. А в углу за кухонным столом царила такая тьма, что приходилось зажигать свечку. Это раздражало. «Слушай, пойдем лучше к нам, там в комнате для игры в пинг-понг и места много, и светло».
Однако меня чрезвычайно удивило, что у моего лучшего друга Иоганна Адольфа Бединера была всего одна кухня, служившая одновременно и столовой. Войдя со двора, я тотчас окинул взглядом все, что хотел. Откровенно говоря, меня поразило, что их домашняя библиотека состояла всего-навсего из каких-нибудь двух десятков детективов издательства «Ульштайн» в красных обложках. Каждый раз, когда я распахивал кухонную дверь и его отец-трубочист оказывался дома, облик Бединера-старшего меня пугал. Вероятно, потому, что, обыкновенно черный, закопченный, он сидел за столом в белоснежной рубашке, с чистыми руками и нормальным цветом лица. То, что он пил мятный чай со шнапсом, сколь бы странно это ни было, казалось мне скорее утешительным. А еще я был благодарен ему за то, что он ни разу не сказал мне ни слова.
И только Аннемари Шёнмунд, всюду неподкупно и неумолимо различавшая социальную несправедливость, открыла мне глаза. Она лишила меня любых иллюзий настолько насмешливо, торжествующе, беспощадно и укоризненно, что я стал стыдиться не только своих игрушек и наших домашних балов, но даже иногда собственных родителей.
И все-таки, когда мы на каникулах ехали в Кронштадт и поезд, стуча колесами, проходил мимо каменоломни под Рупей, я лишился аппетита в вагоне-ресторане. Шорш Унтх, дядя Аннемари, председатель кройцбахского колхоза, забрал из Клаузенбурга всех нас: Аннемари, меня, ее брата Гервальда и его невесту Пирошку Киш. Честный труженик наслаждался несколькими свободными днями перед началом летней страды. И каждый раз брал на себя все расходы: билеты в оперетту и ресторан, вагон первого класса с обедом. Когда поезд выехал из вокзала и нам пришлось прикрыть глаза от невыносимо яркого света, заливавшего каменоломню, нам стали заглядывать в лицо люди, мужчины и женщины, которых мы знали по Кронштадту. Ломами она пытались свалить известняковую глыбу. Остановились и проводили недоверчивым взглядом наш богато уставленный яствами стол, который проплыл мимо них. Я вздрогнул, мне захотелось спрятаться, лишь бы они меня не узнали. Господи, здесь отбывали каторгу фабрикант Шмутцлер и оптовый торговец Чегерганян с женами. И господин фон Шобель из Танненау.
– Какая жестокость – заставить их надрываться в нечеловеческих условиях! – сказал я.
– Жестокость? – протянула Аннемари и с любопытством осмотрела пейзаж. – Так им и надо, они это заслужили! Наконец-то поймут, что значит работать.