Но неужели я мог взять себя в руки еще решительнее, если и так уже сжался в комочек и постарался обуздать все части своего тела, довольный уже тем, что мои чресла прочно защищены кожаными штанами? Ведь я с ужасом и восхищением осознал, что оказывается, женщины, если прижаться к ним вплотную, отличаются от нас даже сзади, где вроде бы ничем отличаться не должны.
Когда к нам приблизилась на угрожающее расстояние стайка мальчишек и девчонок, Иренка, обнаженная до талии, села и с достоинством огляделась. Это произвело эффект разорвавшейся бомбы: мои приятельницы с визгом бросились прочь, а юнцы безмолвно отступили в заросли папоротника. Иренка снова улеглась, на сей раз на спину, обратив ко мне грудь и живот, и произнесла:
– Я делаю тебе подарок на день рождения. – И добавила, почувствовав, как задрожал мой подбородок у нее на плече: – Перестань дрожать! Ты же не старая баба, ты молодец! Сожми зубы!
Я сжал зубы. Спустя довольно продолжительное время она сказала:
– А теперь встань, посмотри на меня и убирайся,
Я вскочил, посмотрел на нее, как было велено, и убрался восвояси, как было приказано.
Я собираю очки и присовокупляю к ним эту историю, хотя и не без колебаний. Не правда ли, тот факт, что я, господский сын, как вежливо называла меня Иренка, прокрался к ней, дочке управдома, под защиту лилий, и она, представительница классового врага, спасла меня от «водящих», свидетельствует в мою пользу? И тут же начисляю себе еще одно очко: дружбу с девушкой из пролетарской семьи Аннемари Шёнмунд, сколь бы скверно эта дружба для меня ни обернулась и сколь бы злополучные последствия ни имела для моего приговора.
И неужели можно забыть о том важном обстоятельстве, что мой двоюродный дед Франц Иероним фон Зилах, аристократ из древнего венгерского рода, умер в богадельне, в нищете, хуже последнего пролетария?
Но будем искать дальше. Тут я вспоминаю забавный эпизод, когда отцу пришло в голову приютить у нас в доме ученика-практиканта. Молодому человеку выделили лучшую комнату с видом на юг, обедал и ужинал он всегда вместе с нами. Звали его Емельян – Емельян Мандя. Он выходил к столу в черной сеточке для волос, предварительно намазав голову прогорклым маслом. Шаркая, он являлся в одних носках, как требовалось входить в чистую горницу согласно румынским обычаям. Однако от ног его исходил запах пота. Он, улыбаясь, заявлял, что ноги-де у него потеют, так уж Господь распорядился, «
В один прекрасный день страшный призрак исчез. Бабушка продезинфицировала его комнату, Джино вымыла полы, госпожа Шаркёзи сожгла его постельное белье в саду. Целостность мира была восстановлена. Эксперимент не удался. Однако благородную попытку преодолеть классовые рамки тоже можно внести в мой список.
А то происшествие в Сенткерестбанья, что значит по-немецки Карлова Хижина, там, в Секейском крае, как не занести его на наш счет? Тогда наша мама заслужила вечное расположение булибаши, цыганского барона из табора у ручья, совершив вполне естественный милосердный поступок.