Под огромные колеса единственного в том местечке грузовика попала цыганская девочка. Хотя моя мама успела поймать цыганку, десятилетнюю на вид, за воротник, ее все-таки задело крылом. Машина медленно-медленно уползла с места происшествия: наверное, шофер заснул за рулем. Хорошенькая девочка лежала в уличной пыли как мертвая. Маришке, нашей служанке-венгерке, приказали взять ее на руки и отнести в дом, и она неохотно повиновалась, ворча себе под нос: «Сколько шуму из-за одного цыганского отродья. Пусть бы ее машина переехала, все равно цыгане эти плодятся как кролики». Мама привела девочку в чувство нюхательными солями, сняла с нее жалкую одежонку, посадила в ванну. Как блаженно потягивалась девочка в теплой воде! В наших вещах – штанишках и кофточке, в рубашечке и гольфах – она, не говоря ни слова, просеменила восвояси. Мы проводили ее до пойменного луга и какое-то время с безопасного расстояния разглядывали разбитый там цыганский табор.
Через несколько дней Маришка ворвалась в мамину мастерскую и пролепетала, что с ней хочет поговорить какой-то важный господин, хотя и не grofur[168], но властный, как князь, и черный и смуглый, как разбойничий атаман. Человек, представленный таким образом, сделав всего один шаг, оказался в середине комнаты, своим гигантским телом словно отодвинув нас к стене. Он шаркнул ногой перед мамой: «Csokolom a kezét, nagyságasasszony – целую ручки, милостивая государыня!» Наметанным взглядом опытного ремесленника он окинул помещение, остановил ногой гончарный круг, уселся на табуретку, которая исчезла под его массивным задом. Он делал широкие жесты, говорил зычным голосом и словно рос, увеличиваясь в размерах с каждым произнесенным словом. Он-де пришел поблагодарить. И принес подарок – он стоит за дверью. А еще, милостивая государыня, во всякое время, когда пожелаете, можете навещать цыганский табор у ручья Кребсбах и обоих барчуков с собою брать. Всех вас встретят с благоговением обитатели табора, даже собаки и свиньи, которые, как положено свободным тварям Божьим, бродят там повсюду невозбранно. Он-де с удовлетворением отметил, что пес в нашем доме не сидит на цепи. А еще, что наречен он именем Литвинова, важного большевистского министра иностранных дел.
А еще сказал, что у цыган и саксонцев много общего, недаром и те и другие – ремесленники, торговцы и купцы, знатоки всяческих промыслов. Непонятно, почему господин Гитлер выслал цыган за пределы рейха, хотя они в совершенстве владеют немецким и, будучи уличными разносчиками, доставляют особо ценным клиентам товары прямо на дом. Вот так, за добро не жди добра!
Он пинком запустил гончарный круг, прижал длинный-длинный ноготь к бесформенному глиняному сосуду и наметил волюты, которым так долго и безуспешно старалась придать форму мама. А еще он-де чует несчастье, не только носом чует, но и, с позволения сказать, и по-другому замечает: есть у него такие сведения. Его на мякине не проведешь. Господин Антонеску, бухарестский conducător[169], замыслил недоброе. Он хочет арестовать и депортировать всех цыган. Но они все равно выживут. Господь Бог не зря благословляет их таким множеством деток. А потом цыгане соблюдают заповедь «Возлюби ближнего своего», как учил Господь наш Иисус Христос, – он трижды размашисто перекрестился. – Они заботятся о стариках и больных, пока те не испустят дух. Все дети дороги им в равной мере, даже слабоумные и идиоты, ведь Господь Бог посылает всех деток без разбору в утешение родителям. А потом цыгане непритязательны, точно лилии полевые и птицы небесные. Они довольствуются той манной небесной, что Господь Всеблагой в своей неизреченной милости ниспошлет им всякий день. Потому им не приходится думать о том, как прокормиться завтра. Если их угонят на чужбину, им довольно будет чистого ручья, чтобы было откуда пить человеку и скотине. А еще для того, чтобы девственницы купались там в полнолуние и обретали красоту и плодовитость. Потом еще потребен им луг, чтобы было где пастись козам и лошадям, ну еще разве что поваленное дерево на дрова, чтобы по вечерам разжигать костер, да еще ивы-ветлы с длинными, гибкими прутьями, чтобы было из чего плести корзины, да еще березовая рощица поблизости, чтобы из ветвей вязать веники. Ну и чтобы деревенька была неподалеку с зажиточными крестьянами. Ну и пусть тогда их занесет, куда Господу Богу угодно. Ведь без Его произволения и волос с головы человека не упадет! – Чтобы подтвердить всемогущество Божие, он вырвал у себя целую прядь волос. И меланхолично продолжал: – Мы сами для себя родина, каждый цыган – для своего собрата, а звезды Господни везде одинаково прекрасны.
Булибаша поднялся с табурета и, стоя, показался еще более величественным. Он торопливо заговорил, точно боясь упустить что-то важное:
– Нас не признают. На нас клевещут. Нас бранят. Но точно ли нет дыма без огня? Нет, не бывает такого. Но если мы кого полюбим, то никогда ничем не обидим. Кого мы заключим в объятия, за того готовы хоть в огонь.
