Красные перчатки полностью

– Что «правда»? – шепчу я.

– А вот что, – глухо доносится из-под моей руки. Он отталкивает ее и шепчет: – Правда в том, что если бы я не изменял моей Мини с другими девицами, то не оказался бы здесь. Горе, когда такие, как мы, не слушаются партии! Горе, горе!..

Мы чуть было не пропустили скрежет дверных засовов. Не успели мы отвернуться лицом к стене, как дверь распахивается. Мы напряженно ожидаем, что будет дальше. После весьма продолжительной паузы кто-то смущенно произносит голосом, кажущимся мне знакомым: «Повернитесь ко мне». Посреди камеры, едва помещаясь между койками, стоит капитан Гаврилою. Он не в элегантном штатском костюме, а в форме. На ногах сапоги, словно он собрался в далекое путешествие. Он не снимает фуражки с синим верхом, хотя и вошел в чужое жилище. И не здоровается. Этот гость немного напоминает мне давешнего оленя, грациозного и величественного, но страдающего насморком и поносом. С другой стороны, мы тоже не на высоте. Даже не говорим: «Садитесь, пожалуйста».

В руке офицер держит три книги и молча протягивает мне. Это трилогия «Хождение по мукам» на румынском. Мы с егерем стоим у дальней стены, не сводя глаз с бравого вояки. Тот осматривается, не шевелясь, только переводя взгляд из-под длинного козырька фуражки с одного предмета на другой. И едва заметно сдвигает носки сапог, развернув ступни внутрь, словно детсадовский ребенок, который смущается. Понятно, что ему здесь не по себе, но напрасно он этого не скрывает. Дверь по-прежнему распахнута. Перед нею стоит навытяжку охранник в войлочных туфлях. По знаку капитана он, шаркая подошвами, является в камеру с пачкой брошюр под мышкой. Поскольку он не может подойти к столу – мы ему мешаем, – то кладет их на мою койку. Munca de Partid. Партийная работа. «Pentru a te familiariza»[171], – загадочно произносит капитан. Надо поблагодарить? Не знаю. Наконец он спрашивает, как я чувствую себя в заключении. «Extraordinar», – отвечаю я. Он еще раз обводит взглядом камеру, поправляет портупею, подносит руку к краю фуражки. Хочет отдать честь? Но он всего-навсего сдвигает набок форменный головной убор. В фуражке набекрень, но в безукоризненно сидящей форме он выходит из камеры, не попрощавшись, как, не поздоровавшись, вошел.

Три тома «Calvarul» – «Хождения по мукам» – я проглатываю в ближайшие дни к немалой досаде егеря, который болтает без умолку, но все напрасно: меня ни для кого нет. Как убедительно изображает Алексей Толстой буржуазную среду, где сестры вели изнеженную и праздную жизнь, пока революция семнадцатого года не положила ей конец! Сестрам и их мужьям, изначально врагам – один сражался за белых, другой – за красных, – выпадает на долю множество удивительных событий. И наконец судьба сводит их, испытавших тяжкие муки, освободившихся от буржуазного прошлого и его обременительных пережитков. В финале книги они слушают речь Сталина, обращенную к массам с высокой трибуны, и их охватывает восторженный, благоговейный трепет. А младшей, Даше, предстает видение: далеко-далеко, на Урале, дом из недавно срубленных деревьев, еще сочащихся смолой. Там она со своим мужем Телегиным будет жить и работать на благо нового порядка, там вырастит много детей в духе социализма и умрет счастливой, провожаемой в последний путь товарищами по партии, оплакиваемой сыновьями, дочерь-ми и внуками в красных галстуках.

Я опускаю книгу и перехожу из островка скудного света, с трудом пробивающегося из оконца под потолком, в бледный полумрак камеры. Меня охватывает невыносимая тоска по такому рубленому домику, затерянному где-то на просторах моей отчизны. Может быть, в Западных Румынских горах? Егерь уже давно советует провести туда железнодорожную линию, а он ведь партийный активист и агитатор, ему ли не знать. Обитатели Западных Румынских гор, по словам егеря, – беднейшие из бедных: Мария-Терезия и ее дочери наградили их дурной болезнью, венгры лишили родного языка. А румынский король Фердинанд? Он хоть и короновался в тысяча девятьсот двадцать втором году в Альба-Юлии, но больше ради своих подданных и пальцем не пошевелил. «Железная дорога там необходима!» Логика не очень понятна, но идея за нею ясна.

Я так и вижу перед собой рубленый дом на высокой горе, среди зимы, в пустынном месте, возле извилистой железнодорожной линии. Еловые стволы такие свежие, что по вечерам, когда мы разводим огонь, из них сочится смола. Я обоняю, пробую на вкус, осязаю все, не могу только услышать. Когда мы с ней после трудового дня входим в остывшее жилище, то поначалу ощущаем сладковатый запах плесени. Нас одурманивает аромат давно снятых яблок, отдающих тлением. Яблоки хранятся на деревянных полках вдоль стен от пола до потолка. Только когда я развожу огонь, горницу наполняет благоухание смолы. Но все же запах перебродившего яблочного сока и ранней смерти не уходит. Дыша этой смесью наркотических ароматов, мы проводим ночи в просторной крестьянской постели, заново выкрашенной красным и коричневым.