Красные перчатки полностью

Кровать я придвинул открытой стороной к сложенной из кирпичей печке. Если та, кому я еще не придумал имени, будет мерзнуть, если у нее будут мерзнуть ступни и колени, она станет прижимать их к нагретым кирпичам. А сзади я буду греть ее всем своим телом. Во сне она вдыхает воздух, насыщенный сладострастными испарениями. Голову она положила на мой правый локоть, щека у нее рдеет во сне после усердного труда. А я лежу, не сомкнув глаз, ведь ночь исполнена такой чувственности. Я зарылся лицом в ее волосы, разметавшиеся по подушке. Левой рукой я глажу ее грудь. Она льнет к моим пальцам, отдаваясь их нежной игре. А иногда я провожу рукой по всему ее телу до пят, повторяя все изгибы, выпуклости и выемки и задерживая руку в пушистом лабиринте ее лона. Вокруг нашего дома бушует метель, жалобно воют волки, мы спим и бодрствуем одновременно. А завтра еще один трудовой день, оберегаемый следующей ночью…

В куда меньшей степени пробуждают фантазию и мечтания брошюры под заголовком «Munca de Partid». Их язык приводит на память скучные одинаковые бетонные заборы из готовых конструкций, что ставят вокруг фабрик и колхозов. Однако, будучи тем, кто хочет здесь освоиться и стать своим – «pentru a te familiariza», – я пытаюсь защитить авторов: в бесклассовом обществе, где все имущественные и человеческие отношения предельно ясны, языку отводится все более и более простая роль. Тем самым его примитивный характер можно считать своеобразным мерилом прогресса на пути к построению коммунизма: чем незатейливее язык, тем ближе заветная цель. Но если коммунизм – состояние, при котором у человека есть все, что нужно, и даже больше – все, что он желает, то все недоразумения и противоречия разрешаются сами собой, все диалоги умолкают. Больше не о чем говорить, нечего обсуждать, настает полное безмолвие. Но это же смерть, воплощенная бесчеловечность. «Как же так? Коммунизм, последняя стадия…» Я порывисто вскакиваю с койки, при этом у меня темнеет в глазах. Я прижимаюсь лбом к голой стене, пытаясь остудить жар. Ко мне снова возвращаются всевозможные мысли, в том числе и крамольные, от которых я всеми силами тщусь освободиться. В этот миг я мечтаю оказаться далеко отсюда, прогуливаться по городскому бульвару, беседуя… С кем же? Я хочу выговориться, поведать кому-нибудь о смертельном безмолвии. С тех пор как нас заточили в тюрьму, мы ни разу не видели солнца, не дышали свежим воздухом. Эта милость дарована одним только оленям да ланям, которые бродят в широко раскинувшихся угодьях Секуритате под защитой привилегий и прочных стен.

Хватит предаваться бесплодному мудрствованию и сетованиям! Сталин сказал Горькому: «Возможен ли гуманизм во время столь жестокой битвы? Осталось ли место для мягкосердечия и великодушия?»

Караульный распахивает окошко в двери, подзывает меня, вручает мне стопку журналов, насмешливо ухмыляется (это что-то новое: что бы это значило?) и беззвучно исчезает. Мне достались несколько номеров советского еженедельника «Temps Nouveaux». И пятый номер «Известий Коминтерна» за тридцать восьмой год. Поскольку в этих стенах все должно иметь свою вескую причину, я внимательно исследую публикации в поисках зашифрованного послания. «Новое время» вышло десять лет тому назад. В нем я не обнаруживаю ничего, что навело бы меня на какую-то дельную мысль.

В «Известиях» я наталкиваюсь на статью, которая словно предназначена мне, ведь в ней подробно изображается, как должен вести себя писатель буржуазного происхождения, чтобы его принимали за коммуниста.

С четвертого по девятое сентября тысяча девятьсот тридцать шестого года в Москве проходило закрытое партийное собрание инквизиторского толка. Выступали представители немецкой секции Союза советских писателей. С каким наслаждением люди вроде Фридриха Вольфа и Эриха Вайнерта, занимающие высокое положение и пользующиеся почетом, публично оглашали все, что знают о своих друзьях и любовницах, рассказывая в деталях, кто с кем спит, кто в кого влюблен без взаимности, вынося на всеобщее обозрение опрометчивые поступки и интимные подробности, не имеющие никакого отношения к судьбам мировой революции! Иоганнес Р. Бехер также демонстративно порвал с буржуазным воспитанием, не только прививающим изящные манеры, но и запрещающим сплетни и пересуды. И ведь они перетряхивали грязное белье не из-за боязни допросов с пристрастием, а просто по зову сердца: «Мы не только имеем право, мы даже обязаны говорить вслух все, что знаем».