До сих пор мои дневники читал всего один человек – клаузенбургский психиатр доктор Камил Нан де Раков. Дважды в неделю он с поклонами провожал меня на кушетку, и я сдавался ему на милость, чтобы он разложил на составляющие мою душу, промыл и вправил мозги. Пройти такой курс лечения мне предложила Аннемари. Все процедуры проводились в столовой его родителей, которая служила также врачебной приемной и кабинетом. Дело в том, что семейству бывшего генерала императорской и королевской армии Рудольфа Октавиана Мирчи Нан де Ракова оставили всего две комнаты. Обедали в прихожей.
Я лежал на лиловой плюшевой кушетке, не в силах отвести взгляд от люстры с алебастровыми ангелоподобными девами, груди которых были замаскированы под электрические лампочки. Я неудержимо, безостановочно, смятенно что-то говорил и говорил, возведя очи горе, словно призывая этих светских дам с нимбом. Тем временем доктор, облаченный в белый халат, сидел за моим изголовьем несколько поодаль, в кресле с львиными лапами, слушал и записывал. Доктор Нан снова и снова извлекал из глубин моих интимных дневников самые разные странности, беспощадно выставлял их на свет сознания и давал им имена. Для начала он установил, что у меня нарушено восприятие времени. Им, по мнению доктора, управляет влечение к смерти, которое якобы овладело мною еще в детстве, когда над нами нависла угроза вторжения русских. «Единственное спасение, mon cher, которое вы для себя видели, – это не существовать более». Основная модель моего поведения проявилась вечером двадцать третьего августа тысяча девятьсот сорок четвертого года, когда я добровольно подставил грудь пулеметным залпам немецких воздушных стрелков, и с тех пор она повторяется.
Я слушал. Верил и не верил. Сколько веских причин, сколько неизмеримых бездн.
Доктор Нан, невозмутимо ловивший рыбку в моей мутной воде, извлекал на свет скрытые сокровища. Так он обнаружил у меня зачатки культа матери.
– Что такое «культ матери»?
– Болезненное почитание матери.
Для меня корни его лежат в том, что я пережил после прихода русских, то есть в постепенном исчезновении буржуазной жизни во всех ее проявлениях. Изгнание из дома со львом можно сравнить с внезапным концом детства. С той поры я ощущаю собственную бесприютность и стремлюсь вернуться назад, в лоно матери, этой симпатичной истерички, дамы в белом.
Своими высказываниями об Аннемари он меня не на шутку напугал.
– Ты станешь мужчиной, только когда избавишься от этой Шёнмунд.
Не надо быть пророком, чтобы понять: с ней у меня ничего не получится, как уверял доктор Нан. Я-де перенес на нее образ матери и теперь ожидаю, что она будет, подобно матери, защищать меня и опекать. Я искал спасения у этой женщины, хотя она совершенно мне не подходит ни по своему происхождению, ни по складу характера. С точки зрения доктора Нана, идеальный вариант для меня – юные, младше меня, девицы, легко поддающиеся влиянию, исполненные невинной женственной прелести, получившие такое же воспитание, что и я, из той же социальной среды, что и я. «Ну, вот, опять за свое», – мысленно воспротивился я. И в знак согласия кивнул, что было ошибкой, но, учитывая, что кивал я лежа, было и большим достижением.
– Поскольку эту Шёнмунд в свое время бросил отец, она принадлежит к извращенно-материнскому типу женщин, которые терпеть не могут детей. Поэтому она стремится всячески опекать и окружать мелочной заботой других – от пса до брата, от матери до возлюбленного. Но вам,
Врач видел ее всего один раз, когда она привела меня к нему, и, кажется, ему этого вполне хватило. Потом он потребовал показать ему фотографию Аннемари. Он хотел повнимательнее рассмотреть ее в купальнике. «Старомодный купальный костюм, отвисшая, как у почтенной матроны, грудь, широкие бедра, созданные для деторождения, чувственная, но упитанная задница, упругая и выпуклая. А непокорная шевелюра, а остановившийся взгляд! Голова Медузы!»
Я хотел встать и уйти. Но тела бесстыдных ангелиц надо мной еще не засветились на прощание.