До сих пор формулировать свою реакцию на фотоснимки меня заставлял только доктор Нан. Сцена на фотографии известна мне по курсам русского языка и заседаниям Союза молодежи: советскую партизанку Зою Космодемьянскую ведут на виселицу. Никогда еще эта сцена не казалась мне столь ужасной: юную девушку с сияющими глазами провожают в последний путь несколько немецких солдат. Я обращаю внимание на разительный контраст между поведением девушки («Зоя», «
Поскольку на сей раз меня посещают совершенно однозначные мысли и потрясают совершенно честные чувства, я без утайки признаюсь во всем. Мне стыдно, что мальчиком я кричал приветствия этим солдатам в форме защитного цвета и от души ими восхищался. И все-таки я с трудом заставляю себя сказать этому неподвижно сидящему передо мной мужчине, что именно меня волнует. Разве не он совсем недавно избивал меня до крови? Офицер механически кивает. Он отворачивается от сцены казни, подходит к окну, закрывая вечерний свет, пробивающийся в комнату. А я настолько растроган увиденным, что, кажется, готов разделить ее участь и вместе с ней пойти на казнь, прикованный к ней, подруге из Страны Советов, наручниками, – она могла бы быть мне сестрой.
Человек у окна не хлопает в ладоши. Мановением руки он отсылает нас обоих. Караульный понимает его жест так же, как и я. Осторожно, шаг за шагом, он приводит меня в полутемную камеру, где меня уже нетерпеливо поджидает егерь с обедом и ужином: в миску с бобовым супом он положил тушеную капусту и перловую кашу.
Вытянувшись на постели в зеленоватых сумерках, предоставив времени идти своим чередом, я вижу перед собой свою сестру Эльку Адель. Она предстает мне совсем не такой, как на снимке прошлого лета, который нашли у меня при аресте. В моих видениях двое, неразличимо-черные, пытаются утопить ее в ночной реке.
Жаркими летними ночами мы в купальных костюмах бегали из дому на Алюту, часто вместе с мамой. Мы плескались в теплой как парное молоко воде, плыли вниз по течению, начиная от верхней купальни. Или, стоя прямо, отдавались на волю реки, волоча ноги по зыбучему песку на дне. Место впадения ручья, выносившего в реку городские нечистоты, грозило водоворотами и пучинами. Мы торопливо выбирались на берег и, слегка поеживаясь от холода, бежали домой. Если мамы с нами не было, мы купались обнаженными.
Устье ручья, где он впадал в Алюту, было не только опасным, но и омерзительным. Нога пловца, которого подхватывало сильное течение, запутывалась в кишках животных и в скользких желудках. Ведь последним зданием на Лютергассе, по которому протекал ручей Альтбах, была бойня. Там внутренности мертвых животных бросали в ручей. Изливалась туда и пролитая кровь, окрашивая русло в розовый цвет.
Я увидел, как сестра изо всех сил сопротивляется, услышал ее вопль: «Помоги!» Она крикнула один раз, огромные руки надавили на ее голову, окуная в воду, она вырвалась, снова позвала на помощь. Я бросился по заросшей тропинке, шедшей вдоль берега, но не мог сойти с нее и спрыгнуть в воду. Меня оплели коварные ветви колючих кустов и деревьев. В грудь и в спину мне впились шипы боярышника, шиповника и акации, красные колючки гледичии. Моя кожа покрылась кровоточащими царапинами. Я бежал, бежал и кричал: «Ты должна остановить палачей!»
Егерь будит меня, тряся за плечо: «Ты спишь, как заяц, с открытыми глазами, и бормочешь во сне, как похотливый старикашка».
На следующий день засовы загрохотали в удобный час, после завтрака. Меня осторожно отводят на верхние этажи. Внешне капитан кажется таким же, что и в прошедшие месяцы. К элегантному зеленому пиджаку он надел вельветовые штаны. Башмаки без задников, полосатые носки. Лишь завязанный нетугим узлом черный галстук агрессивно выделяется на фоне фиалково-голубой рубашки. Он говорит таким тихим и мягким голосом, что мне становится не по себе. Тетрадей и папок на столе не видно. Одна лишь тетрадь с именами словно случайно забыта на дальнем углу письменного стола. А в центре лежат три зеленых линейки, вместе составляющие равнобедренный треугольник – геометрическую фигуру с добротными, понятными свойствами.
– Вам казалось, – начинает он светски-небрежным тоном, – что вы можете водить нас за нос, но нас это только позабавило.
Их выборочные проверки показали, насколько я погряз во лжи и обмане. Он строго смотрит на меня глазами, во взгляде которых более не чувствуется никакой скорби, лишь покрасневшие веки напоминают о смерти. И спрашивает почти таким же голосом, что и прежде:
– Когда ты прочитал «Последних всадников»[177] Эдвина… – Он тянется к черной тетради.
– Эдвина Эриха Двингера, – прихожу на помощь я.
– Так когда ты их прочитал?
Я проглатываю комок в горле и на сей раз говорю правду:
– В тысяча девятьсот пятьдесят шестом году на озере Санкт-Аннензе.