А доктор Камил тем временем продолжал поучать меня, вспотевшего от досады: «Женщина, даже представляющая собой материнскую фигуру, хочет, чтобы ее любили, как шлюху, а не как высшее существо. Кстати, это самое высшее существо – истинно немецкое измышление. Нет ничего удивительного в том, что Шёнмунд посещают такие смелые фантазии! Например, она мечтает, чтобы ее похитил молодой цыган, заросший волосами от подбородка до пупа, увез на коне, спрятал в лесу, в диком ущелье, и каждую ночь овладевал ею у себя в кибитке, на сухой соломе, под защитой разноцветного полога, а еще чтобы стучал дождь, жалобно кричал сыч, гремели цепями собаки под повозкой. Это все я цитирую из вашего дневника». Я опускал взгляд. На круглом дубовом столе передо мной стояла фруктовая ваза с апельсинами из папье-маше. На ее серебряной ножке виднелся гравированный герб – пляшущие красные раки. «Надо же, как девица из предместья воображает цыганскую жизнь!»
Врачу представлялось совершенно нормальным, что я, укрываясь от богословия в невроз навязчивых состояний, словно облачаясь в шутовской пестрый костюм, беспрестанно бранил Аннемари, повторяя: «Шлюха! Шлюха! Шлюха!» Любая возлюбленная, по мнению доктора Нана, шлюха, даже если в данный конкретный момент спит с одним-единственным. Ведь в ее тайных фантазиях по-прежнему живет еще и другой, экзотический, как цыган, и недоступный, как житель Луны.
Доктору Нану казалось смешным и нелепым все то романтическое жеманство, которым мы, немцы, окружаем лишение девицы невинности. Он покинул свой пост у меня за головой, откуда выслушивал мои признания, пробрался между загромождавшей комнату мебелью и пропел: «Звезды, как слезы, целомудренная луна, полускрытая облаками, и не забудьте еще ланей у ручья. Все, как на безвкусных ковриках, которыми украшают свои стены парикмахерши и кондитеры». Я поднял взгляд к алебастровым ангелицам, парившим надо мной с одинаковыми самодовольными улыбками, надув щеки. «Немцам, как никому иному, свойственно проявлять бездну чувствительности, сталкиваясь с самыми естественными вещами. Народы романского происхождения над этим смеются». Когда он учился в лицее, мальчишки, его одноклассники, с торжествующими криками и пением куплетов увели в лес последнюю нетронутую девственницу из женской школы имени принцессы Иляны и лишили ее там невинности.
– И знаете, что после этого сделала барышня?
– Заплакала?
– Ни в коем случае! Поблагодарила. И весь городок вздохнул с облегчением.
В завершение психиатрического выслушивания, предпринимаемого ради спасения моей души, доктор каждый раз ставил пластинку, заводя ручкой старинный граммофон с раструбом: иногда это была увертюра к опере Вагнера «Тристан и Изольда», чаще к «Тангейзеру». Внимая последней, он бормотал себе под нос что-то невнятное, когда хор паломников, медленно переваливая через горы, торжественно тянул свою размеренную песнь, нисколько не смущаясь чувственным скрипичным пиччикато, то есть прельстительными соблазнами Венеры, обитательницы грота. Часто мы слушали «Веселые проделки Тиля Уленшпигеля» Рихарда Штрауса. Доктор аплодировал, когда Тиль подстраивал кому-нибудь каверзы, а кларнеты тотчас начинали посвистывать, словно корчили рожи. И выходил из себя, когда трубы и рожки возвещали, что Тиль после мучительного допроса с пристрастием приговорен к смерти. «
Я сижу в кабинете, где проводятся допросы. Вдали солнце садится за горизонт, мне уже хочется есть. Наконец кто-то отпирает дверь. Входит следователь, он по-прежнему в трауре, но настроение у него хоть куда, он ослабил узел галстука, щеки у него раскраснелись, глаза весело поблескивают. Наверное, похороны выдались на ура, с настоящим поминальным пиром и обильными возлияниями. Человек в черном проворно собирает мои записки о смерти и тоске, не удостоив их и взглядом, бросается в кресло и трогает себя между ног, а это верный знак, знакомый мне по тем ночам, когда я получал от него оплеухи, что наша встреча идет к концу. Он хлопает в ладоши. Тут же является караульный и собирается меня увести. Но возбужденный следователь все хлопает и хлопает, и все время в ритме свадебного марша.
Не успел я надеть жестяные очки и, держа под руку солдата, сделать несколько неуверенных шагов, как ритм хлопков меняется, он становится повелительным и властным. Солдат тотчас же поворачивает назад.
– Снимите очки и сядьте за свой столик! – официальным тоном приказывает офицер.
Я в том же помещении, где проходили ночные допросы.
– Что вы на это скажете? – Дежурный солдат протягивает мне фотографию. – Опишите свои чувства.