Тут меня осеняет: он же об этом не спрашивал! Я поспешно добавляю:
– Это единственное озеро вулканического происхождения в народной республике. Пресноводное озеро в жерле потухшего вулкана. Окруженное горячими источниками.
– Ну да, Санкт-Аннензе. Вам повезло, что вы не попали на ту встречу саксонцев.
Да, я на нее не попал. Каждый раз, когда я слышал о сборе на солнцеворот, сердце у меня начинало взволнованно биться, но нехорошее предчувствие меня удерживало. А потом, как раз в это время нам, студентам, полагалось проходить практику на реке, да к тому же мое любимое время года – ранняя осень.
– Неделя фашистского вокального и театрального искусства под руководством музыканта Айнара Хюгеля и его брата Хуго, двуличного барда. Ты знаком с обоими.
Я молчу.
– Этот Айнар Хюгель настоящий маньяк, безумец. Он дирижирует, как эсэсовский фельдфебель. И именно поэтому от него в таком восторге все юнцы и девицы. Нацизм проник в их плоть и кровь, унаследован ими от родителей. Знаете, что творили там каждое лето эти братцы?
Откуда мне знать, если я там не бывал?
– Они хотели поджечь озеро. Они развели на плоту костер. Сотни ваших студентов и школьников скопились там для совершения противоправных действий, они пели там фашистские песни.
Вот оно, роковое слово «студенты». Я притворяюсь, что его не слышал.
– Посмотри!
Следователь подзывает меня к себе. Мне разрешается выйти из-за столика и взять у него записку. Как только я возвращаюсь в свой угол, он грубо командует:
Готическим почерком на листке написано: «Стройтесь, о братья, прямыми рядами! Вождь наш ведет нас! Победа за нами!» Дальше я читаю названия песен: «Взвейся, пламя!», «Дрожат одряхлевшие кости», «И бур, и кругл лесной орех»[179]. И других песен для юнгфолька, младшей группы гитлерюгенда, и Союза немецких девушек, хорошо мне известных. В конце листа красуется подчеркнутая фраза: «Запомните! Что меня не убивает, делает сильнее»[180]. И еще: «Германская девица страданий не боится. Пускай на сердце мука, она о том ни звука. Германский витязь смелый, ни копья и ни стрелы не устрашат героя, он вечно жаждет боя!»
– Неужели этим прогрессивным песням и лозунгам учили твоих молодых саксонцев братья Хюгель? – Я не успеваю ответить, как он уже продолжает: – И где же проводятся эти сборы, угрожающие государственному строю? В самом сердце народной республики! И когда, скажите на милость? В разгар мировой революции. Мы вам не мешали, просто тихо следили за вами, ждали, что вы сами одумаетесь. И знаешь, кто накропал этот бред?
Я не знаю, но догадываюсь.
– Твой Хуго Хюгель, которого ты превозносил как коммуниста!
Он подходит к окну, глядится в его створку, снимает галстук и завязывает его по-новому, виндзорским узлом.
– Вот так!
Новый вариант мне тоже нравится больше.
– А вообще-то вы, саксонцы, как саранча. Только мы захотим погулять где-нибудь на природе – вы уже тут как тут, в тирольских штанах и в баварских национальных платьях, наигрываете на гитаре и распеваете свои бравые песенки. И занимаете лучшие места: и на лугу у ручья, и в лесу на вересковой пустоши, и на берегах ледниковых озер, и в маленьких горных гостиницах – альпийских хижинах вечно приходится через вас перешагивать. Даже на проселочных дорогах от вас житья нет, целые толпы ваших велосипедистов в коротких штанах и в развевающихся юбках. Нам, румынам, в собственной стране нет места.
Так я никогда не смотрел на эту проблему, и его упрек меня уязвляет.
– В прошлый раз вы показали на допросе, что прочитали названную книгу до прихода русских.
Да, именно так я и поступил. По весьма веским причинам.
– Поскольку мы знали, когда и где вы ее прочитали, то задали вам этот вопрос с одной-единственной целью – выяснить, насколько вы честны. Нам также известно, почему вы сказали неправду: будучи новообращенным революционером, вы опасались, что вас перестанут воспринимать серьезно, если узнают, что еще в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году вы читали такие книги. И правильно! Кроме того, вы напрасно рассчитывали, что единственный свидетель не выдаст вас. И в конце концов стали методично лгать, избрав обман своей тактикой. Мы все знаем. Но узнаем еще больше!
О том, когда и где я читал Двингера, было известно только Аннемари Шёнмунд.
Мы ночуем в палатке на берегу Санкт-Аннензе, в конце августа… Лежим на упругом еловом лапнике, поверх которого Аннемари расстелила фланелевую нижнюю юбку. Она шутила, что палатка из простыней держится не на честном слове, а на одной бабушкиной монограмме. Сквозь изношенную ткань мы различали Луну, на нас капал дождик.
Пока она медитировала по системе К.О. Шмидта[181], потом ненадолго углублялась в чтение романа Горького «Мать» и под конец засыпала, я при свете карманного фонарика читал сомнительную книгу – историю поколения борцов за ложные цели.