Тогда, в конце лета тысяча девятьсот пятьдесят шестого, я сколотил плот из принесенных водой бревен. На нем мы приплыли к такому месту идеально круглого озера, откуда отдыхающие на берегу казались не больше мышей-полевок. Плот мы остановили в центре кратера. Вогнутые стены вулканической впадины поросли лесом и отбрасывали зеленый свет на воду. Когда поднимался слабый ветерок, по нашим разгоряченным телам перекатывалась зеленая волна. Аннемари лежала на боку на толстых брусьях, опираясь на руку и повернувшись ко мне. Она штудировала Макаренко, классика советской педагогики. Из всей одежды на ней были только очки в роговой оправе, придававшие ей повелительный, властный вид. Хотя от счастья у меня подрагивали пальцы, я не прикасался к ней. Я не хотел отвлекать ее от чтения. Ночи мы проводили, как брат с сестрой. Лежа в постели с обнаженной грудью, она в свете карманного фонарика представала фантастическим существом. «Дышать воздухом, насыщенным озоном и хвоей, нужно каждой порой тела! И, пожалуйста, не мешай мне». Если я придвигался к ней, она поворачивалась ко мне спиной, натягивала на себя простыню и опечаленно говорила: «Как жаль! Ты лишаешь меня озона! А потом, у меня должен отдохнуть глаз». Обычно летняя ночь так и проходила.
По ночам я читал «Последних всадников», а днем – «Последние дни Помпеи»[182].
– Почитай лучше «Тихий Дон» Шолохова, – корила она меня. – Там есть и то и другое: последние всадники и последние дни. Но самое главное – новая жизнь и социальная справедливость. Смотри, вот, например, «Мать» Горького: забитая жертва превращается в сознательную коммунистку.
– Но все-таки остается матерью.
– В ней пробуждается новая личность. Кстати, Горький – это псевдоним, говорящее имя. Его лозунгом было:
что я могу сделать для людей? Глаголом жечь их сердца. Но мы, люди, не заметили его смерти, – грустно добавила она.
– Мы даже и жизни его не заметили, – вынужден был признаться я.
Аннемари мечтала один раз в жизни отдаться мужчине в романтической обстановке: в лунном свете, на лоне природы, в зелени, возле журчащего ручья, на мягком пышном мху в дубовой роще. Чтобы я представлял себе, как именно должна выглядеть «романтическая обстановка», она показала мне соответствующий пейзаж Людвига Рихтера[183].
В поисках желанного ландшафта я принялся деятельно разведывать местность. То, что я обнаружил, не вполне соответствовало ее требованиям, весьма конкретным и детальным. Однако, когда я привел ее туда, она не стала возражать.
Найденный ручей был углекислым источником, в котором била ключом вода из жерла вулкана, и обступали его не дубы, как хотела того Аннемари, а каштаны. Вместо густого пышного мха ее ожидали там пласты известкового туфа, поросшие скудной растительностью. Подкисленные теплые воды вымыли в мягкой породе ванну.
В этом-то воронкообразном выходе подземного источника и барахтались днем венгерские крестьяне из окрестных деревень, исцеляясь от ломоты в суставах. Над окутанной паром поверхностью воды виднелись словно отрезанные от тела головы стариков, насаженные на загорелые шеи. На зеркальной глади плавали гигантские груди женщин, белые, как сыр, увенчанные красными, как паприка, лицами. Если мимо шествовал милиционер, то он прерывал обход своего участка, раздевался догола и протискивался между визжащими тетками, рядом с мужчинами, которые плевались от отвращения. Насладившись целебной ванной, он, печатая шаг, удалялся по своим таинственным делам.
Мы с Аннемари направлялись к минеральному источнику вечером, ныряли в подземное тепло, сидели, прижавшись друг к другу, с блаженным изумлением поглаживали друг друга, ощущая на коже пузырьки. И чувствовали под собой течение, властно влекущее нас в глубины земли, а луна у нас над головами запутывалась в листьях каштанов. И мы любили друг друга. Только когда кожа нагревалась и сморщивалась, мы выбирались из бассейна и укладывались на ночную землю, едва заметно подрагивающую всякий раз, стоило огненным потокам переместиться где-то глубоко-глубоко в толще пород.