Мы так радовались этим безумным ночам, что продлили свои каникулы и в конце концов съели все свои припасы: у нас не осталось ни крошки хлеба, ни единой паприки с повидлом. Мы стали кормиться ежевикой и картофелем. В темноте, сняв обувь, прокрадывались на картофельные поля. Торопливо, дрожащими руками выкапывали клубни и прятали их в заплечные мешки. Под куполом неба, сплошь в блестках падучих звезд, мы забывали, что совершаем хищение государственной собственности. Мы сбросили с себя страх перед милиционером, стражем социалистической законности, словно рубаху, сотканную из крапивы. Аннемари запела на тирольский лад. Мне пришлось зажать ей рот. Неожиданно она стала раздеваться, разбрасывая одежду. В облаке светлячков мы упали на землю, забившись в борозду. Мы ощущали тепло, накопленное за день пахотным слоем почвы. Остаток ночи мы согревали друг друга своей разгоряченной солнцем кожей. И воображали, как смерть увлекает нас вглубь пылающего земного ядра, как медленно сливаются наши тела, а потом обращаются в прах и пепел. И не могли понять, почему принято говорить об ужасах смерти. О предсмертной агонии. О хладной могиле.
Три дня мы питались печеным на угольях картофелем. Потом сложили сшитую из старинных простынь палатку и зашагали по направлению к Тушнадскому вокзалу по поросшим лесом лавовым полям, мимо бурлящих минеральных источников. Когда мы шли по лесу, Аннемари внезапно остановилась на какой-то поляне как вкопанная. Она затащила меня в хижину углежога, то ли хибару, то ли землянку. Нас объял затхлый полумрак, остывший дым. Голые доски деревянных лежаков были шершавыми на ощупь. Потом оказалось, что мы перемазались смолой. На поезд в Тушнаде мы опоздали. Но было так чудесно, как никогда!
Когда начнется допрос? И кого приведут в кабинет первым? Первым будет мой отец. Следователю интересно, как бы я охарактеризовал социально-политические взгляды отца. Бывший человек во мне возмущается: «Я отказываюсь отвечать». Следователь признает, что у меня есть такое право. Но этот вопрос он якобы задал мне как частное лицо.
– Впрочем, истинный революционер должен быть настолько решительным, чтобы выступить против отца и матери, брата и сестры.
– И даже против бабушки, – после паузы добавляет он. – Кто испытывает сострадание, сам становится соучастником.
Я молчу.
– Вы молчите. Ну, хорошо, тогда буду говорить я: с точки зрения социальной среды ваш отец был неимущим мещанином со свойственной этому классу склонностью легко менять политические убеждения. Но вместо того, чтобы в революционном порыве спуститься по социальной лестнице, превратившись в пролетария, он взобрался по ней вверх, сделавшись эксплуататором.
«Так, значит, надо было идти вниз по лестнице, – думаю я. – Для этого у него не было причин. Да и таким уж неимущим мещанином его считать нельзя. Напрасно тетушки брюзжали: “Когда женился, у него даже рубашки ночной не было!” Еще как была, с монограммой и с лиловой вышивкой».
– А что вы можете сказать мне о вашей
– О моей бабушке? Да что вы себе позволяете,
– Она бедная, скромная женщина.
– Но не из пролетарской среды.
Да, с этим не поспорить.
– Ведь у нее есть предки.
«Да ведь предки есть у каждого», – с удивлением думаю я.
– Вы напрасно упорно настаиваете на своей правоте и запираетесь. Если захотим, то все равно заставим вас заговорить. Но уверяю вас, это частная беседа. Дело в том, что я занимаюсь генеалогией. Вот только у меня самого нет предков. Такие, как мы, знают в лучшем случае своих дедов. – И гордо добавляет: – У настоящего пролетария нет никаких предков. Зато каждый из нас – родоначальник целой династии.
Этот шанс я тоже легкомысленно утратил.
– А это в свою очередь означает, что ни один из нас ничего не наследует. Вот, например, ни пианино с английской механикой. Ни окрашенные натуральными красителями ковры из Египта, ни домино с камнями из слоновой кости.
Откуда он только это знает? Эти вещи когда-то привез из Египта мой дедушка.
– Ни фарфоровые сервизы, расписанные дельфтскими мотивами.
Изящную садовую лейку в таком стиле я однажды выиграл в домино у тети Герты.
Комиссар поднимает взгляд от бумаг:
– И, как это ни печально, у таких, как мы, нет родословного древа от пола до потолка, а значит, нет и предмета генеалогических исследований.
Я догадываюсь о том, что знаю.