Перед моим внутренним взором возникают трое не имеющих предков господ, они вторгаются в комнату тети Герты и бабушки и проводят обыск по приказу сверху или без оного. Полковник Антонесе со своей кавалерийской саблей забаррикадировался в комнате горничной, а пухлая фройляйн Михалаке в розовой нижней юбке тем временем подслушивает у двери. Обе дамы дрожат, как Эоловы арфы, тетя – хоть как-то сдерживаясь, бабушка – не таясь. Однако они сохраняют самообладание: есть люди, с которыми разговаривать нельзя, тем более по-румынски!
– А кроме того, меня раздражает необходимость изучать паразитическое существование дворян, исследовать характеры тех, кто в жизни и пальцем не пошевелил, но, несмотря на это, пользовался уважением и имел все, – серьезно продолжает комиссар. – Таким, как мы, приходилось работать до седьмого пота, чтобы стать хоть кем-то и хоть что-то приобрести. Люди вроде нас почти не сталкиваются с такими господами: за этими стенами – просто никогда, здесь – редко. Большинство бояр бежали. А те, кто не сумели, ведут себя тише воды ниже травы, смиреннее наших неблагодарных соотечественников. И учатся работать. Взять ради примера вашу княгиню Пальфи. Она печет и готовит не хуже придворных кухарок.
– Я совершенно ничем не могу вам помочь.
– Еще как можете.
Он как по волшебству достает откуда-то фотографию и поднимает ее повыше: на ней запечатлен мужчина в костюме венгерского аристократа. Я знаю этот снимок: до прихода русских он стоял у нашей бабушки на комодике под трюмо. Потом она спрятала фотографию за зеркало, а после изгнания короля Михая и вовсе куда-то убрала с глаз долой. И все-таки они ее нашли. Значит, у бабушки проводили обыск.
Снимок на жестком картоне, изготовленный в фотографическом салоне «Мартонфи» в Будапеште, такие заказывают в большом количестве экземпляров и рассылают важным лицам и дорогим родственникам. На снимке мужчина в дворянском мундире со шнуровкой на груди. В эффектной позе, гордо расправив плечи, он расположился на фоне географической карты с надписью «Европа». Эта Европа покрывает целую стену в кабинете с люстрой, столом для заседаний и роскошным письменным столом. На картуше помещен венгерский текст, представляющий запечатленного на снимке по фамилии со всеми титулами.
– Кто это? – спрашивает следователь.
– Дальний родственник, – вынужден признать я.
– А что значит текст?
Судя по его тону, ответ ему уже известен.
– Я не умею ни писать, ни читать по-венгерски. Того немногого, что знаю, я набрался у уличных мальчишек в Сенткерестбанья.
– Тогда я тебе объясню, – заявляет мой специалист по генеалогии. – Статс-секретарь министерства иностранных дел в Будапеште во времена фашиста Хорти, вот кто это был. И тоже сказочно богатый боярин, к тому же угнетал рабочих и спускал с крестьян три шкуры.
– Мы не имеем к нему никакого отношения.
– А вы переверните снимок и прочитайте!
Я читаю:
– «Дорогой кузине Берте фон Шебесс в Надьсебен-Германштадте, 1928, с уважением, вышеназванный». Имя вышеназванного: доктор Зилахи-Шебесс Йеньё. Из множества имен и титулов отец моей бабушки, поселившийся в Германштадте и онемечившийся, сохранил только Шебес – Франц Шебес, без всяких «фон» и «де», без титулов и без последней буквы «с». Имя, титулы, поместья в нашей линии сгинули.
– И вообще, отец моей бабушки был мясник! – упрямо заявляю я.
Позднее я шепчу егерю на ухо:
– Они готовы посадить в тюрьму мою бабушку.
– Расскажи капитану все, что знаешь о пращурах и дворянах, – советует тот. – Твоей
– Брат моего прадеда. В богадельне.
Катастрофой, разрушившей жизнь брата моего прадеда Франца Карла Иеронима Шебесс де Зилахи, стал третий развод. Расстался со своей любимой Паулиной он после того, как им не удалось перехитрить смерть на карнавале и в облике Пьеро и Пьеретты, кружась вместе с нею в вальсе, незаметно перейти в танцзал на седьмом небе. Увы, перерезанные вены на запястьях им кое-как заштопал ветеринар, и Франц Карл Иероним вернулся в Германштадт.