Жениться в четвертый раз у него недостало ни сил, ни похоти. «После моей Паулины больше никогда и ни с кем!» Однако он и впредь оставался джентльменом до мозга костей: когда ему пришлось заложить свой перстень с печаткой, он тотчас же заказал копию из белой жести со штампованным гербом. Он смотрелся изысканно и утонченно, даже когда пробирался по уличной грязи в деревянных башмаках. Элегантно выглядел он до конца, когда уже ходил в одних носках. И был чрезвычайно любим и популярен на улицах и площадях Германштадта. «Солидаризироваться, не породнившись, – вот в чем секрет, вот в чем искусство!» Его обожали дети и собаки, горничные и пасторши. «Наш городской барон», – говорили о нем уважительно и нежно. Просителям он составлял ходатайства в высшие инстанции, а солдатам писал любовные письма к невестам, и все это на трех языках. В приемные часы к нему приходили в цирюльню Г. Хемпара, что напротив Архиепископского дворца, в угловой дом «Под большим кольцом»: там он составлял всевозможные послания. Парикмахер и его дело от этого только выигрывали: иногда заросшие клиенты дяди Франца Карла Иеронима вдруг испытывали желание постричься. Мастер Хемпер завел себе частый гребень. Ровно в полдень дядя Карлибуци заворачивал свой письменный прибор из алебастра и серебра, единственное, что сохранилось от прежних времен, в последнюю газету и шел в благотворительную столовую.
Когда он утратил крышу над головой и обосновался в пустой опоре моста, вмешалась его семья. Родные вспомнили, что он, несмотря ни на что, тоже носит фамилию Шебесс де Зилахи. В письме с гербовой печатью, направленном городскому совету Сибиу, глава семьи распорядился определить Карлибуци Шебесса, он же Франц Карл Иероним Зилахи и т. д., в богадельню, где отныне и содержать. Пребывание же оного Франца Карла Зилахи и т. д. в благотворительном заведении оплатит его брат, доктор Янош Йеньё Зилахи, житель Будапешта.
Легко сказать, да трудно сделать. Уговорить его добром не удалось. Дошло до драки между бездомными, забаррикадировавшимися в мостовой опоре, словно в крепости, и живодерами, которых наслал на них городской совет. В городе поднялось возмущение. Во время осады, длившейся три дня, каждый горожанин хотя бы раз прошел мимо поля битвы, а некоторые зеваки и вовсе не покидали места баталии.
Живодеры, специально обученные цыгане, столь же непременная деталь германштадтского пейзажа, сколь и трамвай, обычно гонялись за бездомными собаками с проволочными петлями, в свою очередь преследуемые любящими животных дамами из высшего общества, которые набрасывались на них с зонтиками от солнца, ножами для разрезания бумаги и вязальными спицами.
На третий день одному из живодеров удалось взобраться по опоре моста. Через узенькое окошко он метнул свою проволочную петлю и поймал аристократа за ногу. Бездомные успели схватить его под мышки, однако спустя три дня они устали от борьбы, утомились и страстно жаждали хоть капли горячительного. Они сдались и отпустили жертву произвола.
Так моего родственника извлекли из укрытия и в собачьей клетке отправили в богадельню, но, даже побежденный и униженный, он оставался аристократом и джентльменом. Босой, с расцарапанными лодыжками, но в костюме с бабочкой и с моноклем, он улыбался и из своей проволочной тюрьмы благосклонно приветствовал увиденных в толпе знакомых. Его почетный эскорт составила огромная толпа, попеременно кричавшая: «Позор властям!» и «Ура Карлибуци!» Полгорода всколыхнулось. Полетели камни, живодерам пришлось приседать на корточки, спасаясь от снарядов. Арестанта галопом повезли в богадельню под защитой городской стены. Там его встретил попечитель благотворительных заведений, отставной фельдфебель Роберт Залман; отдав честь, он помог барону выбраться из клетки и сойти с телеги и отвел измученную жертву к себе в кабинет, где поддержал его угасающие силы коньяком «Наполеон». Комнату и соседа новый обитатель богадельни мог выбрать по своему вкусу. Он настоял, чтобы ему выделили самую сырую, с окнами на север, в память о его жизни под мостом Цибинсбрюкке, где влага была его постоянной спутницей. А в соседи попросил себе ветерана войны без ноги: «Так места в этой дыре останется побольше, да и воздуха тоже».