Даже в богадельне, с тех пор как страна в тысяча девятьсот сорок четвертом была освобождена от фашистов, стали ощущаться новые веяния. Отныне в сводчатых кельях тринадцатого века размещались не по двое, а по четверо хворых и недужных. «Так им удобнее будет играть в карты», – объяснило свое решение руководство. К тому же это-де укрепит новый дух товарищества. Затем появилась одинаковая одежда: стариков облачили в отслужившую свое коричневую форму бывшей королевской полиции, которая теперь именовалась милицией и по советскому образцу щеголяла в синем. Да и в остальном обитатели богадельни становились все более похожи друг на друга, с лиц не сходило испуганное выражение: они словно извинялись за то, что еще живы. В столовой висел вполне уместный лозунг: «Кто не работает, тот не ест!» Когда посетитель удостаивал стариков взглядом, они смиренно опускали глаза, как будто отреклись от себя и своего прошлого, и скрывались за траченными древоточцем дверьми.
Не то дядя Карлибуци: он носил мерзкую униформу с достоинством, высоко держал голову и на всех взирал надменно, даже на товарища директора, у которого истинным бельмом в глазу был дядин монокль. Когда дядя проигнорировал запрет на ношение этого предмета («Ты что, не понимаешь, старый идиот, твоя круглая стекляшка оскорбляет рабочий класс!»), директор собственноручно вышиб у него монокль из глазницы. Монокль разбился. Дядя воспринял это куда более болезненно, чем конфискацию грубых башмаков с деревянными подошвами или утрату вставной челюсти, расколотой служащими богадельни. У него появились странные привычки, он редко покидал свою келью. Его умудренные опытом товарищи по несчастью поняли, что он скоро умрет, по тому, как он начал прятать свои пожитки под тюфяк и почти перестал подниматься с постели. А еще по тому, как много он говорил с незримыми собеседниками и с умершими.
Моя бабушка и я, в ту пору учившийся в школе имени Брукенталя, навестили его. Он лежал на железной койке.
– Садитесь, – предложил он, указывая на деревянный чемодан, к которому был прислонен протез. На двух койках развалились обитатели богадельни. Четвертая пустовала. – А ну, пошли прочь, босяки! Вы, что не видите, господа пришли ко мне с визитом! – И, обращаясь ко мне, спросил: – Что ты знаешь о воде, молодой человек?
Подумав, я ответил:
– У нее нет собственной формы, и она расширяется, когда остывает при температуре ниже плюс четырех градусов.
Он внимательно меня осмотрел. Левый глаз у него был большой и круглый.
– Хорошо. А если бы это было не так, что тогда?
– Лед опустился бы на дно.
– А в результате?
– В результате зимой рыбы и вообще все подводные животные погибли бы, замерзли, прекратили бы свое существование.
– Деревья умирают стоя, – произнес он и закрыл глаза.
И все-таки по-прежнему продолжал смотреть на нас неподвижным взглядом выпученных глаз, так что мы испуганно переглянулись. Что же это такое? Вытаскивая из корзинки баночку персикового пюре и мисочку
– Что у тебя с глазами, дядя Карли?
– Ах, – пояснил он, – это что-то вроде мести, саботаж. Я попросил нарисовать мне на веках искусственные глаза, хочу поквитаться с этим, наверху. – Он поднял палец и ткнул в воздух, явно имея в виду кабинет директора наверху. – Он разбил у меня монокль. – А потом обвел рукой келью:
– А этот сброд хочет меня обокрасть. Короче говоря, я не закрываю глаза, даже когда сплю, за всем слежу и все знаю.
– И как же вы отомстите? – спросил я.
– Знаешь, парень, подчиненные того самого, наверху, тоже нарисовали себе на веках глаза. И вот так они спят на посту, а начальник и не замечает, мерзавец!
– А в чем саботаж? – осведомился я.
– Если вся страна последует моему примеру и намалюет себе на веках глаза, то появится целая армия бездельников. Тогда все будут только притворяться, что работают, в государстве все остановится и режим падет… – Он сделал эффектную паузу: – во сне!
Дядя Карлибуци закрыл свои истинные глаза навсегда, и никто этого не заметил, потому что он продолжал взирать на мир нарисованными глазами. Как это произошло? Чтобы вольнее дышать в своей темнице, он взял искусственную ногу своего соседа и, слишком широко размахнувшись, запустил ею из окна. В следующую секунду он схватился за сердце: «Задыхаюсь!» И умер на месте. В первый и последний раз лицо его обезобразила гневная улыбка. Под его подушкой нашли письменный прибор из алебастра и серебра и множество сморщенных каштанов. В составленном на венгерском свидетельстве о рождении товарищ директор Наполеон Боамбэ с трудом разобрал сложное имя.