Однако еще до того, как дядю успели зарыть на третий день на Центральном кладбище, в богадельню прислал телеграмму из венского предместья Майерлинг глава аристократического дома: он просил подождать с похоронами. Чуть позже в Banca Populară Sibiu пришел валютный перевод на значительную сумму на погребение первого класса, в народно-демократические времена запрещенное. Директор и партсекретарь вышел из себя. Откуда в капиталистической загранице узнали о смерти обитателя дома престарелых? Наверняка в богадельню тайно проник шпион! Но партия умерила возмущение «ответственного товарища», подчеркнув, что приток долларов в страну укрепляет позиции социализма.
Дядю Карлибуци забальзамировали и положили на лед в бывшей больничной церкви во дворе богадельни. После прихода русских церковь лишилась всего религиозного убранства. И превратилась в идеальное складское помещение, где скапливался всякий ненужный хлам. В том числе здесь, в ледяном монашеском склепе, стали хранить до отправки на кладбище тела умерших. Здесь ждал своего часа универсальный гроб, изобретение некоего inovatar socialist: внизу откидная крышка, она открывалась, когда гроб опускали на дно могилы. Окутанный саваном покойник ложился на землю, закрытый сверху доской с четырьмя ножками, тоже выскальзывавшей из гроба. Потом гроб поднимали из могилы и захлопывали нижнюю откидную крышку. Гроб тотчас же снова можно было использовать для нового постояльца. Это вульгарное изобретение, обходившееся государству всего-то в какую-нибудь обшарпанную доску за одни похороны, наводило ужас на стариков и старух.
В прохладном церковном зале товарищ директор хранил в закрытых бочках свой личный мед, а в просторных открытых резервуарах, за которые тоже нес ответственность, – государственный.
Кроме того, обитателей дома престарелых собирали в бывшем культовом помещении по торжественным партийным праздникам на политзанятия, долженствующие информировать о стратегии и тактике партии на ближайшую пятилетку, а также на доклады о новейших методах в социалистическом животноводстве и о специальной гимнастике для беременных.
Здесь-то Карл Шебесс и ждал безучастно своей судьбы, хотя товарищ директор, как ни странно, внезапно подобревший, то и дело заглядывал, чтобы сообщить каменному гостю последние новости: например, о том, что больше никаких телеграмм из Австрии не было, зато деньги пришли как минимум на шесть похорон, а то и больше.
Для погребения наспех подновили выцветший катафалк, который партия изъяла из употребления как пережиток мистицизма. Траурный эскорт из обитателей богадельни был запрещен. Всеми приготовлениями незаметно руководил какой-то господин в темно-сером костюме, который не стал складывать руки на молитве, чем разоблачил себя как атеист.
Скорбную процессию с катафалком, который везли четыре реквизированные изможденные крестьянские лошади под черными чепраками, возглавлял городской пастор Альфред Герман, сочувствовавший бедноте. По обе стороны катафалка, как почетный эскорт, вышагивали четверо милиционеров; время от времени они неловко поправляли ленты на траурных венках, судя по надписям, присланных из всех уголков капиталистического мира. В состав кортежа входили шестеро гробовщиков в треуголках и длинных пелеринах. По чудовищно дорогим ботинкам простой народ понял, кто они на самом деле, и дружно закричал: «Долой!» и «Пошли к черту!» – а потом принялся столь же дружно забрасывать их репейником, яичной скорлупой и паприкой.
За катафалком с прозрачными стенками шла одна моя бабушка, сумевшая доказать сержанту милиции, что она действительно племянница покойного. Меня милиционер оттолкнул прочь, буркнув: «Что? Брат твоего прадеда? Не может быть. Народ хорошо если дедушек своих помнит».
По обеим сторонам дороги выстроился сброд со всего города: авантюристки в потрепанных широкополых соломенных шляпах и невообразимых нарядах, цыганки с обнаженной грудью, кормившие смуглых младенцев, всевозможные темные личности мужеского пола. А еще безымянные приличные люди. Ведь покойника везли не на зеленом мусоровозе, чуть-чуть задекорированном траурным крепом, на котором с недавнего времени стали отправлять на кладбище умерших: все было, как в прошлые времена. Народ чуть не плакал от радости. Аплодировал, прославлял мудрое решение. Люди рыдали и ликовали на трех языках страны, чувствуя, что не только старое доброе время ушло безвозвратно, но и их собственный век подходит к концу. В городах и селах уже началась охота на асоциальные элементы и тунеядцев. И уже не живодеры, а милиция отлавливала их, как бродячих собак.