На катафалк излился настоящий дождь из роз. Их скорбящие гости сорвали в городском парке. Когда какой-то одноглазый инвалид с воодушевлением прокричал: «Да здравствует господин Карлибуци, наш благодетель, городской барон и король всех нищих Сибиу, последний рыцарь нашей дорогой народной республики!» – ликованию не было предела. Все обменивались дружескими рукопожатиями и плясали вокруг катафалка. Хорошо, что лошади носили шоры, а траурная процессия успела дойти до площади Германсплатц в конце улицы И.В. Сталина. Там уже поджидал закрытый экипаж, в котором сидели бабушка с пастором; к ним присоединился и я. В тот же миг все милиционеры и гробовщики, а также человек в сером исчезли, как сквозь землю провалились.
Егерь укоризненно смотрит на меня:
– Не вздумай в таком виде рассказать эту историю капитану. Надо ее как-нибудь пригладить. Кстати, ты совершенно не похож на товарища с классовым сознанием.
– Зато это правда, – раздраженно отвечаю я. – И я не изменю ни единого слова.
– Правда – это вопрос идеологии, – не соглашается егерь. – Нет у вас, товарищи, чувства юмора. Непременно вы должны все искалечить, чтобы оно пролезло в какие-то идеологические рамки.
Но он прав. Разве я не намеревался неукоснительно следить за своими мыслями и воспоминаниями, допуская только те, что приемлемы здесь, в заключении? Мое социалистическое сознание очень ранимо.
Я снова и снова прошу егеря поиграть со мной в «красные перчатки», чтобы в беленых стенах камеры появилось что-то красное, способное меня приободрить. Ты держишь руки под руками противника, ладонь к ладони. Тот, у кого руки внизу, бьет, быстро-быстро опуская левую или правую руку на тыльную сторону ладони противника. А тот должен так же быстро успеть их отдернуть. Если ты попал, игра продолжается по-прежнему; если ударил по воздуху, то вы меняетесь ролями. Но если более ловкий бьет противника по тыльной стороне ладони, то она покрывается красными пятнами, которые вскоре разрастаются до красных перчаток. С егерем игра каждый раз заканчивается одинаково: я моментально надеваю красные перчатки, а глаза у меня наполняются слезами.
На следующий день я преподношу следователю приглаженного и прилизанного предка в надежде, что он включит его в свое собрание, а я, рассказав эту историю о бездомных и обитателях богадельни, смогу удостоверить пролетарский настрой своей семьи. Однако человек без предков только презрительно отмахивается и от моего аристократа, и от самого повествования:
– Это не настоящий боярин и не истинный пролетарий. Так, деклассированный субъект, люмпен-пролетарий. – И грозит:
– Их ликвидируют следующими. А теперь за работу!
Кроме стопки предварительно напечатанных протоколов допросов на письменном столе капитана ничего нет. Все геометрические конструкции исчезли.
Для начала он говорит:
– Во-первых, не забывайте, кто не с нами, тот против нас. Во-вторых, каждый, о ком мы вас расспрашиваем, виновен в том, что вы здесь оказались. И в-третьих, названные вами лица сами заслужили свою судьбу.
Кто же будет первым, кого надлежит первым поименовать изменником родины?
Хуго Хюгель… Точно и подробно, серьезно, почти торжественно отвечаю я на все вопросы. Быстро сменяя друг друга, вопросы и ответы словно обмениваются рукопожатиями. Я детально и обстоятельно, начиная с нашей первой встречи в гостиничном номере в Бухаресте до последнего прощания в ноябре тысяча девятьсот пятьдесят седьмого, после того как выступил на литературных чтениях в Сталинштадте, перечисляю все его изменнические высказывания и поступки, а капитан проворно записывает под мою диктовку. Я уже могу ничего не скрывать. Никогда больше мне не придется бояться этих людей и прятаться. С каждой фразой я все более отдаляюсь от себя самого и своего гнусного прошлого.
Время от времени я так и слышу голос бабушки, которая беспомощно произносит: «Мальчик мой, это же бестактно, нельзя разглашать такие вещи!» Но ее мир уходит безвозвратно. Вскоре я, захлебываясь, так и сыплю словами, комиссар за мной с трудом успевает.
Хуго Хюгеля я видел семь раз в жизни. Однако под профессиональным руководством следователя эти встречи превращаются в многостраничное дело. А я просто поражаюсь, какие общественно-опасные намерения могут таиться за банальными высказываниями и безобидными поступками!
Под конец допроса, в обед или ближе к вечеру, перечитывая протокол и без промедления подписывая каждую страницу, я могу с чистой совестью, как требуется, собственноручно присовокупить итоговую формулу: «Никем не принуждаемый, я сообщил правду и только правду».