Речь идет о том же Хуго Хюгеле, что и месяц тому назад, нынешние вопросы и обвинения ничем не отличаются от прежних. Однако, облекая человека в иные слова, его превращают в кого-то другого. Дай явлениям новые имена, и они изменят свою сущность. Но вывод из этой посылки, который напрашивается сам собой («Значит, сознание определяет бытие»), я всеми силами стараюсь забыть. Я во что бы то ни стало жажду сделаться новым человеком и только им. Образ Хуго Хюгеля постепенно утрачивает в моих показаниях одну черту за другой, а сам он превращается в тень, во враждебный режиму призрак. Он делается безликим, и я уже могу не испытывать к нему ни признательности, ни тепла. Отныне его с легкостью можно заменить любым другим. Такая же судьба ожидает всякого, о ком меня допрашивают по шаблону.
Я до сих пор помню, как Хуго Хюгель тогда, в ноябре тысяча девятьсот пятьдесят шестого, принял меня, безутешного беглеца. Я до сих пор не забыл, как он читал мне вслух стихи Вайнхебера, чтобы успокоить мою измученную душу, не случайно в моей памяти запечатлелись целые строки. Но лучше всего мне запомнился его выбор: он хотел вдохнуть в меня силы стихами поэта, который не воспевал приход русских как освобождение, а, наоборот, совершил самоубийство от ужаса перед «освободителями». Вот где решающий момент, и я радуюсь тому, как хорошо во мне функционирует новый человек.
Стоит мне запнуться, как следователь, тот самый, кто месяцами бил меня, как собаку, начинает тактично мне помогать. Они, мол, уже отдают себе отчет в том, что представляет собой этот Хуго Хюгель, и имеют обширный список улик. «Как уже говорилось, его личность сформировалась в результате воспитания в подчеркнуто фашистском духе. Невозможно избавиться от того, что за эти семь лет, как деготь, пристало дома, а потом в школе. Это сказал великий Макаренко». Знаю ли я, кто это такой? Еще бы!
Точности ради я указываю, что принудительное знакомство с верной идеологической доктриной способно изменить человека. Это-де утверждал не только великий Макаренко, но и еще более великий Ленин. Поскольку комиссар не приобщил к делу мое возражение, оно навсегда утрачено для мира. Только теперь я понимаю своего дедушку, который говаривал: «
Комиссар кладет передо мной письмо Хуго Хюгеля. Признаю ли я, что оно адресовано мне? Конечно. То же самое письмо, которое он совал мне под нос во время допросов с пристрастием. В ту пору я всячески пытался представить его содержание безобидным и страстно доказывал, что Хуго Хюгель предан режиму.
Комиссар возвращается за письменный стол, отмечает в протоколе допроса, что адресат письма – я, и продолжает: признаю ли я, что автор в указанном письме дает ключ к пониманию новеллы «Крысиный король и флейтист»? И далее, что сочинитель в той же новелле возмущал саксонское население Бурценланда против существующей власти? Иными словами, он задает мне два вопроса сразу, а это методически непозволительно. За исключением тех случаев, когда достаточно одного ответа. Как здесь. Мне нужно только сказать «да». И я говорю: «Да». Однако осмеливаюсь возразить, не столько защищая Хуго Хюгеля, сколько соблюдая точность, что ничего страшного не случилось. Даже во время контрреволюционного восстания в Венгрии ни один саксонский крестьянин не схватил вилы и не бросился на партактивистов.
– Intenţia este ca şi fapta. Намерение уже есть преступление. Вам знакомы еще какие-нибудь книги с двойным дном, написанные данным автором?
Еще как знакомы. С какой легкостью он написал «Подвиги юного пионера Юппа». Как заметил Хуго Хюгель: «Я всего-навсего повязал мальчику из гитлерюгенда красный галстук». И, смеясь, добавил: «Все, чем мы в свое время занимались в гитлерюгенде, здесь передано пионерам. Идиоты из Издательства рабочей молодежи и эту книгу напечатали».
Комиссар продолжает допрос:
– Вам доводилось слышать от Хуго Хюгеля какие-нибудь антисемитские высказывания?
Я пытаюсь вспомнить. Бухарест, отель «Унион»: «Эти евреи со своим вредным, разлагающим интеллектом догадались о подтексте моего “Флейтиста”». Еще что-нибудь? Комиссар достает второе послание Хюгеля, тоже адресованное мне; к нему прилагается машинописный текст перевода. В нем Хюгель предупреждает меня, что не стоит иметь дело с издательством «Искусство и литература». Его-де заполонили евреи.
Все уже сказанное старательно пережевывается еще, и еще, и еще раз, чтобы обнаружить неувязки и несообразности.
– Лжецу требуется хорошая память, – предостерегает он меня.
И педантично переспрашивает каждый раз, не припомню ли я еще что-то.
– Нет.
– Этого слишком мало. Даже если мы уже все знаем…
– … хочется узнать еще больше, – предупредительно заканчиваю я. И мягко добавляю: – Это
Пусть поймут, что победа социализма для меня – вопрос жизни и смерти. Таким образом, Хуго Хюгель приобщается к делу и навеки входит в анналы Секуритате.