Не успевает конвоир несколько дней спустя втолкнуть меня в кабинет, как я уже ощущаю: пахнет людьми. По команде снимая очки, я пугаюсь, ведь вокруг меня множество почти не отличимых друг от друга лиц. В помещении полным-полно офицеров, как и в первый день после моего ареста, когда целая шайка не сводила с меня свинцовых глаз. Главного начальника среди них нет. Зато есть майор Александреску с взъерошенными белесыми бровями. Он весело подходит к моему столику, словно давно ждал встречи.
– Рад вас видеть. Как вы себя чувствуете? Как дела?
– Спасибо, хорошо.
– Мы подумали, что вы могли бы прочитать нам лекцию о «Мифе двадцатого века» Розенберга. Точнее о том, как фашистская идеология интерпретирует определенные общественные явления, которым марксизм дает для нас точные научные объяснения. Вы сами понимаете, халтуру вроде «Мифа» мы читать не станем. Нам жалко тратить драгоценное время. Даже Гитлер сумел одолеть только первые несколько страниц. А вы подробно изучили эту книгу, каждое слово. Еще в школьные годы, в «
Знаю. И что говорит об этом Розенберг, тоже знаю. Вот только не могу вспомнить. Мне нужно собраться. Ветхий человек, нет, ветхий Адам, которого, как мне казалось, я уже утопил, все еще шевелится. С какой тайной целью они заставляют меня читать им доклад про Розенберга? Они это серьезно или готовят мне западню?
Чтобы выиграть время, я хватаюсь за Энгельса:
– Потому что в Северной Италии более динамично развивались производительные силы, пересекались торговые пути не только по суше, но и по морю…
– Мы это знаем. А что говорит фашистская идеология?
– Розенберг полагает, что культурные и экономические отношения изменились в Северной Италии и способствовали продолжительному ее расцвету, поскольку эту область заняли лангобарды, народ германского происхождения. Подобным же образом распространение в Египте культа солнца при фараоне Эхнатоне может объясняться только тем… Розенберг объясняет только тем, – тотчас же поправляюсь я, – что туда вторгся с севера народ, жаждавший света. Но этим народом, с точки зрения Розенберга, могли быть только германцы, для которых солнце и свет являлись не просто жизненно важными, но представляли предмет культового поклонения.
– Вы хотите сказать, – перебивает меня майор, – если бы германцы, это воплощение сверхчеловека, не пришли в долину реки По, то все бы осталось по-старому?
– Это не я хочу сказать, это Розенберг.
Он сверкающими глазами глядит на меня:
– Эта теория о превосходстве немцев – та же, что без всяких оснований выдумали вы, саксонцы: не приди вы, дескать, в Трансильванию, так мы, румыны, до сих пор лазали бы по деревьям или влачили жалкое существование, пасли скот в горах. – И язвительно добавляет: – Кровь у меня такая же красная, как у товарища Мао Цзэдуна или у товарища Патриса Лумумбы! Или у
Он закатывает рукав и разражается жутковатым хохотом. Я вижу, как кровь пульсирует в голубоватых жилах на его запястье.
– Вы спросили, я ответил. – Преодолев страх, я поясняю: – Фашизм – это не теория и не философия. Его происхождение – в личности. Это определенный тип поведения, то есть душевное состояние, – и тут я чуть было не произношу: «свойственное всем нам, наш внутренний Гитлер», – но вместо этого закругляю начатое предложение: – психическое заболевание, которое может развиться у каждого. Если соберется горстка единомышленников, страдающих тем же душевным расстройством, то оно превращается в политическое движение. Партия Гитлера поначалу состояла из семи человек.
Стоит мне упомянуть Гитлера, как все присутствующие, не поворачивая головы, начинают коситься влево, на майора. Я замолкаю.
– Дальше, – приказывает он.
– И вот если семеро соберутся, наденут одинаковые рубашки и двинутся маршем под общим флагом, то возникнет политическое движение. Какую-нибудь идеологию оно приспособит себе задним числом. А в чем заключается смысл и цель любого подобного движения? Кратко его основной принцип можно сформулировать так…
Аудитория, как по команде, кивает.
– Кто не такой, как мы, того мы уничтожим.
Они больше не кивают.
Я чувствую, что они задумались: «Кто не такой, как мы, того мы уничтожим».
Надеюсь, им не приходит в голову, что жена не такая. А теща совсем уж не такая. Зато они наверняка думают, что венгр и еврей какие-то другие. И тот, кто носит желтые башмаки, а не ботинки из «Ромарты», – совсем другой. И на всякий случай нужно уничтожить классового врага и капиталиста, они другие до жути, до невозможности.
Майор единственный, кто хоть как-то реагирует на мое выступление: