«Здесь каждое слово – лишнее», – предупреждает меня бестелесный голос. Я замечаю капитана Винеряна. Он добился наибольшего успеха в своем ремесле. Щадит он только девушек. Им он всего-навсего прижигает грудь горящими сигаретами. Я несколько смягчаю эффект от сказанного:
– Уничтожение другого – это, так сказать, крайняя мера. Поначалу других только отовсюду изгоняют, с ними всячески борются. Если у всех на носу бородавка, можно ведь и не приканчивать сразу того, у кого ее нет.
Я ненадолго замолкаю, нетерпеливо жду их реакции и, поскольку меня никто не одергивает, говорю:
– Фашизм – это когда группа людей обнаруживает и назначает общего врага, а потом убеждает массы в том, что его нужно уничтожить ради спасения всего народа. – И в заключение добавляю: – Ложность расовой теории доказывает юг Италии. Там так называемым Королевством обеих Сицилий на протяжении столетий правили норманны, тоже германцы по происхождению. И все без толку. До сих пор с точки зрения экономики это самый отсталый регион. – И завершаю свой монолог, искренне желая, чтобы все так и было: – Против фашистской идеологии свидетельствует то, что человеческое общество развивается по объективным законам. Материя порождает дух, создает основу для экономической инфраструктуры, творит социальные отношения и культурную надстройку. Здесь ничего нельзя изменить, это несокрушимые законы бытия.
Слушатели согласно, в унисон, кивают.
Майор Александреску интересуется, известно ли мне происхождение слова «материя». Я не знаю, и он поясняет мне:
– От латинского «mater» – «мать».
А потом спрашивает весьма строгим голосом:
– Кто давал вам читать «Миф»?
Кто иной, как дядя Фриц и тетя Мали? «Важно для становления личности молодого немца!»
Майор задает следующий вопрос:
– Когда и где вы в последний раз держали в руках эту книгу?
В руках уже давно не держал, а видел в последний раз у Хуго Хюгеля. Пропуская первый вопрос, я отвечаю:
–
А потом произношу твердо и отчетливо:
– Прошу всех вас принять к сведению, что я дал ложные показания против своего брата Курта-Феликса. Не он сообщил мне о собраниях заговорщиков в доме Тёпфнера, а некий Тудор Басарабян, он же Михель Зайферт. Тем самым я публично отказываюсь от своих показаний.
Кажется, майор переглядывается с капитаном Гаврилою и с лейтенантом Скайэте. Звонит телефон, но он не поднимает трубку. Рывком встает с места, одергивает форму, сапоги у него поскрипывают. Семеро в штатском тоже встают и теперь окружают его, прямые, в одинаковых ботинках. Он поспешно уходит из кабинета, остальные гуськом следуют за ним.
Мой следователь говорит, хотя и не хлопая меня на сей раз по плечу:
– Вы хорошо держались.
Неужели я и вправду смогу стать на сторону справедливости, бороться на благо человечества, за то, чтобы все были равны и счастливы, возможно, даже в равной мере счастливы! Меня охватывает восторг. Когда надзиратель уводит меня с допроса в камеру, я пританцовываю на одной ножке, раздувшись от гордости и самодовольства, что внес свой вклад в дело мировой революции и приблизил победу социализма в своем отечестве.
Ближе к лету я постепенно худею, по мере того как мой революционный пыл только разгорается. У меня начинается лихорадка, я не в силах дождаться, когда же меня отведут на допрос и станут выпытывать, что я знаю. Часы пролетают незаметно. Часто комиссар выбирает имена подозрительных лиц из моих дневников или протягивает мне письма. И в каждом имени кроется измена, предательство и преступление.
Я уже давно убедился, что у меня хотят выведать не стариковское брюзжание и не старушечьи сплетни, нет, слова могут быть куда опаснее деяний. Разве не словами большевики подготовили и разожгли пожар Великой Октябрьской революции семнадцатого года? Комиссар высказывает по этому вопросу свое мнение: «Сколь велика сила слова в Библии… Вы же изучали теологию. Как удобно устроился Господь Бог, когда создавал мир: сказал – и стал мир. Нам труднее. Одними словами новый мир мы не создадим. Придется вкалывать. И бороться».
Однако не только Секуритате, но и мне совершенно ясно: помыслы и чаяния отнюдь не всех этих поэтов были устремлены к победе социализма. Подтверждается предположение майора Блау, высказанное на первых допросах: открыто существуют и множатся ячейки саксонского националистического заговора, внешне лояльные по отношению к режиму. Они действуют под видом клубов по интересам и любительских театров, танцевальных и особенно литературных кружков, даже такого, который организовали мои клаузенбургские однокурсники. Заговор возникает уже там, где собираются больше трех моих соотечественников.