Отец принялся расставлять консервные банки, помятые, погнутые ведра, кастрюльки с облупившейся эмалью так, чтобы дождь не попадал нам на постели. Я не поднялся из своего гамака. Уже спускаясь по лестнице, когда виднелась только его голова, отец сказал:
– Все отношения ниспровергнуты, это правда. Но считается ли человек высшим существом? Ни один из наших земляков за годы, проведенные на каторге в России, не стал коммунистом. Даже те, кто раньше испытывали симпатии к красным и заигрывали с большевизмом, быстро излечились. Тебе это не кажется странным?
– Это было во время войны и сразу после. Советским людям досталось еще больше, чем вам в лагере.
– Еще больше? Да, конечно, тебе ли не знать.
Он исчез в люке. А я отложил раннего Маркса и с облегчением взялся за «Между белыми и красными»[196] Двингера.
Наша мама в тот странный переходный период, когда король правил наравне с коммунистами, уже смекнула, что время, когда можно было небрежным жестом подозвать дочек управдома и заставить их расчищать граблями садовые дорожки или выбивать ковры, прошло безвозвратно. На пойменных лугах по берегам Алюты теперь располагалось не только наше прежнее семейство: мама, Уве, Элька Адель, – на банном полотенце их потеснила и кокетливая самоуверенная Иренка в раздельном купальнике нашей тети Герты, угнанной в Россию, и ее младшая сестра Оронко в черно-желтом купальнике нашей бабушки, сутулая, с отвисшей грудью. Наша маленькая сестренка крепко прижимала к себе четырехлетнего мальчика по имени Имре. Все знали, кто его отец, но никто не знал, где он.
Спустя несколько лет, когда мы уже обитали в Раттенбурге, мы с мамой собрались с силами и заставили себя навестить Оронко. Она жила одна в бывшем домике для прислуги. Ее родители благодаря посредничеству Иренки получили отдельное жилье в первом достроенном многоквартирном доме. «С ванной!» Ее отец служил вахтером на кирпичном заводе «Красный партизан», некогда принадлежавшем промышленнику Штофу. «На работу ходит в форме. С пистолетом. Сами понимаете, саботажников-то сколько в городе развелось, а в горах – бандитов».
Ее мать, добрая тетушка Маргит, трудившаяся не покладая рук на семью с утра до ночи и благоговейно взиравшая на мужа, теперь служила кассиршей в фогарашском потребительском кооперативе «Экономика». И все потому, что ловкий начальник отдела кадров выяснил, что она окончила семилетнюю венгерскую школу, то есть умела считать, хотя и не на румынском.
Недавно Оронко провели в кухню воду. «Как у вас раньше, милостивая государыня». Мы в Раттенбурге ходили с ведром за водой на угол, к колонке. Не утихали споры: «Кому из мальчишек идти за водой? Чья очередь? Никто и пальцем пошевелить не хочет! Что, отцу вместо вас отправиться?»
– Может быть, и на ванную комнату заработаю. Все будет как у вас,
Она показала на большой, просторный дом, где власти намеревались разместить то ли партийную школу, то ли акушерское училище. Мы не задавали никаких вопросов, но, посматривая в низкие окна, украдкой бросали взгляды на наше бывшее жилище. Отсюда наш дом представал в совсем необычном ракурсе. Лев исчез. Царственного зверя низвергли с пьедестала. А еще снесли наружную лестницу.
– Я очень хорошо зарабатываю, мы, ткачихи, каждый месяц перевыполняем план.
Маленькая кухонька, где управдом подстригал нам, мальчишкам, волосы, была обставлена по последней моде. В ней красовался новенький кухонный гарнитур.
– Купила в рассрочку.
Оронко открывала один ящик за другим, одну полку за другой, демонстрируя столовые приборы, посуду, фарфор:
– Со знаком качества!
Она перевернула тарелку: «
Потом мы увидели знакомую детскую кроватку с решеткой, где спал маленький Имре. Она пропала дождливой ночью, когда бургомистр Антал Шимон велел своим подручным выкинуть из окон все наше имущество. Соседи помогли нам выудить вещи из грязи и перенести в пустой склад, в наше новое жилище. Мама объяснила Оронко, как собирать и разбирать эту детскую кроватку. Боковые стенки с сеткой можно было поднять и зафиксировать. Если откинуть изголовье, то ребенок мог сидеть. Если выдвинуть изножье, получался манеж.
Новым приобретением был двуспальный диванчик-студио. Не обшитый фанерой, а лакированный. Зеленая, как прерия, постель. С ящиком для постельного белья, с застекленным шкафчиком для безделушек, с встроенной книжной полкой, на которой красовались венгерские бульварные романы и «Краткий курс истории ВКП(б)».
– А знаешь, что значит буква «б»?
– Нет, но здесь все новенькое.
– «Большевики».
– Все новенькое!
Она шлепнулась на диванчик, пружины ее слегка подбросили, и она радостно рассмеялась:
– Это постель для мужчины и женщины. Надо мне найти мужчину. А малыша воспитывать, как вы своих
Шурша платьем, в квартиру вплыла Иренка.