Повсюду мне чудятся темные дела, видятся подозрительные группировки. Не успеет следователь назвать чье-нибудь имя, как я уже бодро припоминаю другие, связанные с ним, вот уже по моим воспоминаниям складывается группка, дискуссионный клуб, тайная цепь заговорщиков… Я требую карандаш и бумагу. И то и другое приносят мне в камеру. Будто само собою выходит так, что имена соединяются, образуя боевые формирования и подрывные ячейки.
Но тут высшие офицеры хватают меня за руку: уж слишком скверно все выходит. Майор Александреску с взъерошенными бровями влетает ко мне в камеру и заклинает меня говорить о каждом конкретно, а не выдумывать контрреволюционные сценарии, где все сплошь вымысел от начала до конца.
– Это уж, будьте любезны, предоставьте нам, специалистам!
Устанавливать перекрестные связи, вскрывать истинные мотивы – это, мол, их дело. Все нити они держат в руке. К тому же, если я полагаю, что среди саксонцев нет лояльных режиму граждан, нет честных товарищей, то глубоко ошибаюсь.
Я словно падаю с небес на землю. Исцеляюсь от иллюзии, что здесь можно высказывать все свои мысли по поводу социализма. И начинаю следовать приказам. Сообщаю о каждом подозрительном лице лишь требуемую информацию, не более. Кое-что утаиваю. Копаюсь в себе. Если дать явлениям новые имена, сами явления не меняются, они только кажутся отныне иными. А какие они? Достаточно произнести что-то вслух, и это «что-то» становится уже не таким, как раньше. И в чем же тогда правда? Правда – это только вопрос точки зрения.
Мой революционный пыл несколько остывает. Знамя борьбы за дело социализма я по-прежнему несу высоко, но мой восторг постепенно проходит. Мне все труднее подавлять ненадлежащие мысли и воспоминания. Егерь дает мне мудрый совет: «Человек из всего множества своих мыслей одновременно может думать только одну, ну, вот и выбери какие-нибудь, одну за другой, такие, что болееменее соответствуют линии партии. А если загрустишь, поиграем в красные перчатки. Кстати, линия партии тоже не по линейке проведена».
Я выстраиваю в колонку мысли, более-менее соответствующие линии партии. Они уходят в далекое прошлое.
Иренка Сабо заранее предупредила меня: «Вашу фирму отберут в пользу государства». Дела шли все хуже, русские платили рублями, которые нельзя было обменять, инфляция съедала всю прибыль. Наш отец, только что вернувшийся из России, никак не мог предотвратить катастрофу.
«И феодальную квартирку вам тоже придется освободить. Таков ход истории. Мы ждем только, чтобы король убрался. Тогда начнется классовая борьба. Читай Маркса!»
Я стал читать Маркса. Среди наших книг, не в самом верхнем ряду, я обнаружил «Капитал» в синем карманном издании Крёнера, укрылся у себя в комнатке, выходящей в сад с густыми деревьями, читал бесконечно длинные фразы, которые вынужден был повторять, не понимая смысла, а сам не сводил глаз с маленького карманного зеркальца на металлическом оконном козырьке, ожидая, когда в нем покажется Иренка и разденется донага за лилиями, чтобы понежиться в лучах полуденного солнца.
Приходя под вечер из магазина, отец неизменно стучался ко мне в комнату, заглядывал и что-то говорил. На сей раз он сказал:
– А, читаешь Маркса.
Ограничился этим, а спустя два дня на ходу,
Во второй раз мой отец, Маркс и я столкнулись через несколько лет в Раттенбурге, на чердаке, где я прятался от нескончаемых семейных перебранок, сотрясавших воздух внизу, в комнатах. Я лежал в гамаке и штудировал теперь уже раннего Маркса. Отец с трудом поднялся по приставной лестнице, посмотрел, что я читаю, и снова сказал: «Читаешь Маркса».
Коротенький отрывок стал для меня озарением: «человек есть высшее существо для человека», отсюда вытекал «категорический императив», «повелевающий ниспровергнуть все отношения, в которых человек является униженным, порабощенным, беспомощным, презренным существом».
Может быть, эта максима применима и к нам, людям буржуазного происхождения, может быть, это достойный выход, может быть, именно так мы избудем свои несчастья? Мы, последние, кто остались в этой стране униженными, порабощенными, беспомощными, презренными существами?
В присутствии отца я смутился и, чтобы избавиться от неловкости, зачитал ему этот фрагмент из Маркса. И поспешно сказал:
– Все ложные отношения теперь ниспровергнуты, человек объявлен высшим существом, ну по крайней мере человек трудящийся. А кто не трудится?