– Ах, высокие гости! Добрый день, товарищ Гертруд.
Меня она не удостоила и взглядом. «Вот беда, – подумал я, – ты уже не такой маленький и еще не такой большой».
– Понравилось вам у нас? В какой же нищете мы росли во времена капиталистов. Но все изменилось! Вы больше не ездите в карете или в санях, а мы больше навоз за лошадьми не убираем, тоскливо вам вслед не смотрим и на бобах не остаемся.
Действительно, все изменилось.
Когда мы вышли, мама спросила:
– Правда, а почему ваш отец не провел управдому воду еще тогда?
Мы быстро и незаметно бросили взгляд на фасад нашей квартиры, где когда-то были счастливы. Государственное акушерское училище? Или партийная школа? Верхнюю часть высоких окон заложили кирпичом. Над ними глупо парили гипсовые розы и пальмы.
Наступило волнующее время, когда пролетариат взялся за сотворение собственных неба и земли. Пробужденный ото сна, он представал невинным и исполненным райского любопытства. «Где же до сих пор таились все эти люди, внезапно явившиеся на свет, – с удивлением спрашивали мы себя. – Где они проводили ночи, что ели, как любили друг друга?» Мы стояли на обочине в полутьме и робко и боязливо, со смешанными чувствами, созерцали их пестрый карнавал …
И не могли не заметить, что трогательное сияние блаженства преображает этих людей, которые решились выйти из каких-то темных углов и дыр, осознавая вновь обретенное сословное достоинство, и учились радоваться жизни. И доверчиво, не без удивления, обустраивались на новых местах, надеясь достичь благосостояния, чувствуя, что всего добились трудом рук своих и потому могут ожидать защиты и поддержки со стороны власти.
Если трудящиеся решали пожениться, то знали, на что могут рассчитывать. Во-первых, на мебельный гарнитур марки «Новые времена», на радиоприемник «Пионер», а несколько месяцев спустя на детскую коляску «Сокол отечества», причем все это приобреталось в рассрочку. И можно было не сомневаться, что дети, если будут усердно учиться в школе и в институте, добьются многого: мой сын –
В республике наступила эпоха рабочих балов. До народа дошел слух, что теперь ему принадлежит власть, и он захотел отпраздновать это радостное событие. И не как прежде, в дешевых кабаках, с истоптанными дощатыми полами, где-то на задворках, возле рынка Швайнемаркт или за Еврейским кладбищем, а на сияющем паркете в парадном зале Лауриш-Чиба посреди Рыночной площади или в «Парк-отеле» у бумажной фабрики. Отныне власть принадлежала им. И они ощутили себя господами.
Скромные танцы, устраиваемые каждую субботу по вечерам, чередовались с роскошными карнавалами. Даже во время поста или в разгар лета давались костюмированные балы. Каждые выходные Иренка притаскивала к нам целую ораву своих товарищей обоего пола, и мама примеряла им маскарадные костюмы из Будапешта. Только два платья – радужное кружевное, в котором танцевала когда-то в театральном кружке, и наряд в цветах американского флага с корсажем в белую и красную полоску и с синей, в звездах, юбкой – мама никому не решилась показать, хотя и по различным причинам: кружевное напоминало ей о днях счастливой юности, а из-за американского нас могли обвинить в империалистической пропаганде.
Облаченные в бархат и шелк, тафту и атлас, товарищи уходили из Раттенбурга в причудливых, замысловатых костюмах счастливые, убежденные, что теперь-то они на самом деле те, кем кажутся: бояре и дамы, охотники на львов и принцессы, капитаны кораблей и балерины.
Нас, маму и меня, тоже закружила волна этих публичных развлечений, мы захотели походить на этих людей не только в труде и бедности, но и в радости. Как же случилось, что мы с ней нередко до утра танцевали под скрипку, гармонику и литавры со Станом и Браном, Фируцей и Лиликой? Когда мама в чесучовом платье появлялась среди веселящегося народа, праздник замирал. Музыка умолкала. Пары размыкали объятья. Капелла играла туш. Все оборачивались на нас, многие нам кивали, предлагали к ним присоединиться. Конечно, мы были не такие, как они, но веселились вместе с ними. Меня охватывало сладостное желание во всем уподобиться им.