Красные перчатки полностью

Девушки, молодые женщины с радостной улыбкой на устах понимали, что могут нравиться в своих нарядных платьицах из дешевенького набивного ситца, три лея за метр, по карточкам. Танцуя со мной, они страстно прижимались ко мне, хотя я не мог даже поддержать разговор. Заглядывая глубоко за вырез их платья, я замечал, что они не носят бюстгальтера, зато прячут на груди веточки терпко благоухающего тимьяна, и обнимая их, чувствовал, что на многих нет даже трусиков. В перерывах между танцами подружки обменивались своими простенькими платьями и от этого казались неотличимыми. Юноши и мужчины в готовых костюмах щеголяли в красных галстуках в мелкую клеточку и все сплошь носили искусственную розу в петлице. Они мучились в ботинках на толстой подошве из микропоры и с верхом из кожзаменителя. Часто они так старались попасть в правильный ритм, что подошва отрывалась, но ее прикручивали проволокой и как ни в чем не бывало продолжали бешено кружиться.

К маме подходили поклонники, желавшие пригласить на танец, окружали ее толпой, с гордостью называли свое имя и профессию, пытались завоевать ее расположение, стыдливо поклонившись или даже поцеловав руку: цирюльники из ремесленной кооперации «Терпенье и труд», скотоводы из государственного колхоза «Битва за урожай», футболисты из клуба «Наше будущее», посасывающие карамельки продавцы из магазина «Продукты». Однако всех оттер кузнец с фабрики по производству котлов «Красная спираль» с лицом, испещренным ожогами. Впрочем, не важно, парикмахер или фрезеровщик, любой плыл с нею на танцплощадку осторожно и бережно, словно нес хрустальную вазу.

Многое было совсем не так, как мы привыкли на наших thés dansants[199]. Например, нельзя было открывать окна. На лбу выступали капли пота. Одежда прилипала к телу. Ладони покрывались влагой. Необычно было, что даму разрешалось прижимать к себе так, что у нее перехватывало дыхание, или всей пятерней обхватывать ее задницу так, что у нее начиналась икота. И совсем уж поражало, что во время танго между тесно обнявшимися партнерами, как дикий кабан, протискивался третий, вырывал даму из рук кавалера, давал ему по оплеухе справа и слева и, топая, удалялся со своей добычей. Ведя по залу в ритме танго девицу с дерзким взглядом и упругой грудью (я в лакированных бальных туфлях отца, она в спортивных тапочках, называемых «Тениш», по пятнадцать леев, правый и левый ничем не отличались), я печально шептал себе под нос: «Как бы мы ни выкручивались и ни изворачивались, они нас не примут».

Когда между молодым активистом Жоникой Рошкату из парткомитета и знатным кузнецом Дечебалом Драгону разгорелась борьба из-за мамы, на которой они сей же час готовы были жениться, – пощечины с обеих сторон сыпались градом, – мы незаметно убрались, так и не узнав, кто оказался победителем. Вскоре мы перестали ходить на балы и больше никогда не появлялись на пролетарских танцах.

Егерь предлагает мне сыграть партию в красные перчатки. Но я еще не готов. Я внимательно изучаю каждую свою мысль, по одной, по порядку.

Я ломаю голову, почему рабочий так быстро забыл о своем происхождении и сословии и упустил из виду цель и смысл истории, почему он в личной жизни изо всех сил пытался воссоздать мир, обреченный на гибель. Время невинности прошло в мгновение ока. Обращение «товарищ» превратилось в ругательство. В очереди за хлебом или в переполненном автобусе по дороге на работу раздраженные пролетарии шипели друг на друга: «Товарищ, убирайся к черту!» или «Товарищ, пошел ты к чертовой бабушке!» Всякий желал, чтобы его называли domnule, doamnă, хотя это и было запрещено законом.

Удивленно, даже в замешательстве наблюдали мы за тем, как рабочий класс уже не довольствуется видимостью, уже не удовлетворяется подражанием буржуа, приходя на маскарады в выцветших карнавальных костюмах. Наоборот, пролетарии теперь стремились завладеть символами буржуазного статуса, копировать стиль жизни «бывших». Если получивший высшее образование сын женился, родители хотели знать, есть ли у невесты квартира с двумя уборными, старинной мебелью изгнанных буржуа, устланная восточными коврами. Спрашивали, есть ли у нее домик в деревне и пианино с английской механикой – что это такое, никто в точности не знал. Кроме того, высоко ценился по возможности выходящий на юг нижний полуэтаж с площадкой и стеклянной дверью, за которой виднеется стол, на нем ваза с пластиковыми цветами, рядом торшер и, само собой, замаскированный бар.

А Иренка не без юмора рассказывала, что, когда в объявлении указывалась марка пианино, потенциальный покупатель зачастую вежливо откликался так: «Doamna Бёзендорфер, или фрау Блютнер, или мадам Бехштейн, вы поместили объявление в газете о продаже пианино». И неизменно добавлял: «А механика английская?»