Теперь наша камера заполнена целиком: четверо заключенных на четыре койки, одну «верхнюю» и три «нижние». Между ними узенький проход в форме буквы «Т». Мы с егерем подняли Николае из Фогараша на ноги и прислонили к стене, а он уставился в пустоту. От жаркого воздуха перехватывает дыхание. Мы не можем сделать и шага, не толкнув сокамерника, как и мы, разгоряченного и покрытого липким потом. Тем не менее к нам заталкивают пятого. Новенький в белом льняном костюме прокладывает себе путь между койками, отпихивает нас и кричит: «В какой стороне Иерусалим?» Иерусалим там, где к стене прислонился обезумевший Николае. «А ну прочь! Убирайся!» А поскольку оцепеневший Николае не слушается, господин в летнем костюме без церемоний утаскивает его в другой угол и там оставляет, как манекен. Потом сбрасывает сандалии и принимается биться лбом о стену, словно хочет причинить боль и себе, и ей.
– Святой Израилев, неужели мало пролито крови еврейской? Вот стою я перед Тобою, Благословенным вовеки, Исполненным гнева, у этой жалкой «стены плача» и вопию к Тебе: чего хотят от меня мучители мои? Тфилин отобрали они у меня, чтобы я не повесился на них. Даже власти над смертью Твоих созданий они лишили Тебя. Эти безумцы, о Всемогущий, заняли Твое место, возомнив, будто в руке их жизнь и смерть наша. Отмсти же им, ибо Тебе отмщение, Господь!
Произнося имя Неназываемого, он посылает Ему воздушные поцелуи. И кричит, кричит во весь голос, кричит от горя. Кричит, хотя это запрещено всеми тюремными предписаниями. Кричит так, что своей танцующей походкой на его вопли является смотритель тюрьмы.
Только мы с егерем стоим по стойке «смирно». Справа прислонился к стенке гвардеец. Напротив бьется головой о стену и пронзительно кричит сокамерник-еврей. Распростертый на откидном столике, рыдает звонарь. Однако офицер остается хозяином положения, он знает, в чем дело, знает, как поступить. За его спиной маячит солдат в войлочных туфлях с двумя ведрами воды.
– Возьмите миски и облейте этого сумасшедшего! – приказывает он нам обоим. – Медленно, с чувством, с толком, с расстановкой, а то этого фанатика быстро не утихомирить.
«Медленно, с чувством, с толком, с расстановкой», мы обливаем молящегося водой с головы до ног. Горячий воздух, кажется, шипит. Уже опустошили одно ведро, а результата как будто и нет. Зачерпывая воду из второго, я притворяюсь, что поскользнулся, и опрокидываю его. Вода разливается по накаленному полу. Офицер, наш танцор-солист, на цыпочках, вприпрыжку, отступает к двери, солдат тоже боится замочить войлочные тапочки. Егерь выплескивает последнюю миску на сокамерника у стены.
Тот оборачивается к нам и с улыбкой произносит:
– Спасибо за прохладный душ, было очень приятно. Что ж, моя молитва завершена. Я буду повторять ее трижды в день. Меня зовут Самуэль Апфельбах. Я из Элизабетштадта, антиквар.
Он кланяется, по очереди подает всем нам руку, даже рыдающему звонарю, даже замершему у стены Николае. Офицера он не удостаивает и взглядом. Тот только напоминает:
– Чтобы у меня тихо сидели! И соблюдали правила! Вы за это отвечаете, domnule Влад, а не то я вас в карцере сгною.
– Зато там прохладно, да и сидишь один, – вполголоса бормочет егерь.
Господин Апфельбах – воплощенное спокойствие. Для порядка он спрашивает у каждого, как его имя, кто он по профессии, на каком языке говорит. Со звонарем он беседует по-венгерски, со мной – по-немецки. Мои собственные ответы звучат неразборчиво и просто странно. «Извините, господин Апфельбах: я не говорил на своем родном языке уже много месяцев». В последующие дни я замечаю, что начинаю с извинения почти каждую фразу, обращенную к нему. Назвав свое имя, я поспешно добавляю:
– Его выбрали еще до того, как Гитлер пришел к власти. Но моя мама родилась в Будапеште, и мои родители говорят на всех трех языках страны. В сороковые годы мой отец отказался вывесить в витринах своего магазина таблички с надписью «Не обслуживаем евреев». Или: «Не хотим видеть еврейских покупателей». Я, еще будучи в младшей группе юнгфолька, играл с еврейскими детьми, и наш вожатый меня за это наказал. Сейчас я выступаю за победу социализма во всем мире. Господин Влад Урсеску, знаменитый охотник, вот он, тоже меня поддерживает.
На этот поток слов господин Апфльбах отвечает анекдотом, словно хочет меня утешить:
– «Шлоим, почему ты не спишь и все ворочаешься?» – спрашивает Рахель. «Надо завтра Шмулю долг возвращать, а нечем». Рахель подходит к окну и кричит: «Шмуль, Шло-им тебе завтра долг не вернет! Все, теперь пусть Шмуль ворочается! Спокойной ночи, Шлоимхен, котик!» – Он хохочет. – Если хочешь по-настоящему рассмешить кого-нибудь, расскажи еврейский анекдот по-немецки!
Он позволяет называть себя дядей, с соответствующими нюансами: Шамубачи, дядя Сами, ункиу Самуликэ. Я спрашиваю про пастора Вортмана.