Вечером мы строимся друг за дружкой в колонну, словно детки на дне рождения, играющие в паровозик. И все-таки сходство относительное, ведь мы семеним гуськом, слепые, ничего перед собою не видя, один за другим, положив правую руку на плечо впереди идущего; последний с трудом несет переполненное туалетное ведро. «
Ночной надзиратель позволяет нам сдвинуть две койки. В центре на щели лежу я в обрамлении господина Апфельбаха и Николае Магды. Он шепчет: «Хвала
Егерь заполз под койку, выставив голову в проход, чтобы не вызывать подозрений у надзирателя. Он прислушивается к ужасным ночным шорохам. Священнику Вашвари мы предоставили в единоличное распоряжение заднюю койку.
Посреди ночи вновь грохочут засовы. Мы в испуге просыпаемся, и перед нашим взором предстает призрачное существо в развевающемся одеянии. В полумраке перед нами вырастает православный монах в коричневой рясе, с волосами и бородой до бедер. Дежурный надзиратель велит ему лечь на койку рядом со священником Вашвари. Когда монах узнает, что тот католик, он качает головой, лицо его исчезает под гривой черных волос, борода подлетает до плеч. «Я православный». Он устраивается на полу, прислонившись спиной к стене и спрятав лицо в рукавах рясы. Из-за приступа желудочной колики он все равно не может вытянуться. Спит он сидя.
Удивительные комбинации складываются во время помывки субботним вечером. Всем нам, желающим искупаться, предлагается втиснуться в две душевые кабинки без дверей. Из уважения к ритуальному великолепию члена господина Апфельбаха мы, остальные шестеро, забиваемся во вторую кабинку. При этом мы украдкой разглядываем один другого, глазеем на неряшливую массу органов в паху соседа, выглядывающую из поросли волос, у кого поседевших, у кого иссиня-черных. Теснота в нашей рассчитанной на одного душевой такая, что стекающая вниз вода не достигает слива. Один, мокрый, так и приклеивается к другому. Поэтому никто не может потереть спину соседу. Мне удается только пристроить крохотный кусочек мыла над ключицей исхудавшего монаха, он идеально входит во впадину. Монах связывает волосы узлом на затылке, а бороду обматывает вокруг шеи. Но места от этого больше не становится.
Однако господину Апфельбаху приходит в голову удачная мысль, как разделить нас на группы. «Все верующие, ко мне!» Он вызывает их поименно: Ваше преподобие, господин городской священник, пожалуйте сюда! Богобоязненный монах Атанасие! Протестантский звонарь Бела! Более того, друг Апфельбах кличет даже солдата рабочей гвардии, ведь он слышал, что тот крестил своих детей. Он идут на зов по одному, семенят в другую кабинку, стыдливо прикрывшись рукой. Теперь нам с егерем на двоих достается целая кабинка. Я бросаю свое белье на слив и вытаптываю из него грязь в жиденькой мыльной водице, стекающей с наших тел. Мы с егерем намыливаем друг другу спину, а остальные пятеро, люди верующие, теснятся, стремясь поймать хоть струйку воды.
Целый день католический священник, скрестив ноги, сидит на койке и выслушивает истории заключенных. Тропическая жара нахлобучивается на наши головы, как раскаленный стальной шлем. Камера исчезает в клубах синеватого сигаретного дыма, как в тумане. Надзиратель несколько раз заглядывает к нам, чтобы проверить, все ли на месте. Как только очередной арестант заканчивает свое повествование, священник Вашвари хлопает в ладоши и кричит: «Ну-ка, гоп-гоп, место свободно!» Тогда мы меняемся местами, как заправские гимнасты, перелезаем друг через друга, стараясь не удариться о стену или о койку. В перерывах Вашвари развлекает нас забавными рассказами и притчами, смешными анекдотами и шутками – ни дать ни взять актер варьете. Так он не дает нам вспыхнуть, словно факелы, или растерзать друг друга.