Неаппетитную историю поведал звонарь из Сент-Мартона, но священник выслушивает ее с отрешенным видом, точно принимает исповедь. Плаксивым тоном Бела Надь сетует на судьбу: ночами, когда его жена Ана работала на кирпичном заводе, к нему в постель забиралась теща и поступала с ним по воле своей. Но еще хуже поступил с ним пастор реформатской церкви. Тот в октябре тысяча девятьсот пятьдесят шестого вытащил его из постели и велел бить в колокола, чтобы поддержать восстание в Будапеште. «Можете все это вообразить, Ваше преподобие?» Теперь он здесь, а эти подстрекатели и злодеи, мол, на свободе. А должно быть наоборот. Утешает его-де только то, что его теща и пастор будут поджариваться в аду, хорошо бы поскорее, пока они с Аной будут наслаждаться на небесах. Что скажет на это Его преподобие?
Скажет, что нельзя с легкостью отправлять других людей в ад. И тем более нельзя по собственной воле попасть на небеса. «Кажется, Лютер говорил: если кто-нибудь окажется на небесах, трижды удивится. Во-первых, тому, что там нет многих, кто вроде бы этого заслуживал. Во-вторых, тому, что там кого только нет. И в-третьих, тому, что сам туда попал». И добавляет по-венгерски: «Женщина не может насильно овладеть мужчиной, даже если опирается на свой авторитет тещи. Это возможно, только если мужчина сам того захочет. Но верно и обратное». На все это Бела согласно кивает. Но это ничего не значит, ведь кивает он уже несколько дней подряд.
На допросы священник Вашвари уходит с улыбкой. И возвращается так же, с улыбкой. Однажды он говорит, не улыбаясь:
– Эти люди, там, наверху, не знают пощады. Жестокие твари. Им точно известно, что в тысяча девятьсот сорок третьем году я спас от казни молодую девушку, коммунистку-бомбистку. Но они это не принимают в расчет.
Он-де лично добился ее помилования у короля. Собственно говоря, он заступился за нее не как за коммунистку, а как за католичку.
– Заслуги и прегрешения учитываются при диктатуре пролетариата раздельно. Точно так же обстоит дело и с нашим «ответственным пожарным» и гвардейцем. За то, что потушил пожар, он получит медаль. Но за то, что проспал начало пожара, его накажут.
Священник в ответ говорит что-то, над чем мне еще предстоит раздумывать:
– Трагизм и мораль не разделить.
Монах почти все время молчит. Его ряса, православие, боли в желудке оправдывают его немногословность. Мы узнаем от него лишь, что его арестовали в островном монастыре Черника под Бухарестом, просто стащили с повозки, запряженной ослом, даже любимого длинноухого распрячь не дали. И это его очень печалит. Но точно так же его могли задержать и за рулем трактора, ведь монастырские общины, согласно последнему государственному декрету, обязаны содержать себя сами, не важно, чем, хоть ковроткачеством, хоть земледелием.
Далее, монах утверждает, что это папа римский с его непомерным честолюбием во время церковного раскола в тысяча пятьдесят четвертом году возжелал целиком поглотить восточную церковь. С тех пор православным попам запрещено бриться, а монахам – стричься.
– Почему это? – возмущенно спрашиваю я. – Вы что, со своими неухоженными бородами и нечесаными волосами намерены застрять у папы в глотке, если он вас все-таки проглотит?
Священник Вашвари успокаивающе кладет руку мне на плечо:
– Не горячитесь, тут и без того жарко.
Монах глядит на меня глазами с пожелтевшими от разлития желчи белками и произносит:
– Так носить волосы и бороды было предписано нам достойными отцами церкви и нашими блаженными патриархами, дабы мы отличались от священников еретической католической церкви.
– А как же экумена, сближение церквей? – спрашиваю я.
– Очень просто. Пусть все возвращаются в лоно единственно православной церкви,
Поскольку Вашвари молчит, в разговор вмешивается Самуэль Апфельбах:
– Не забудьте, рассорившиеся христиане, ваш Мессия – еврей, как и я.
– Если вы еврей, – говорит монах, – то объясните мне, почему Господь Бог уже две тысячи лет так жестоко карает еврейский народ.
– Потому что нас любит! Да будет превознесен Святой Израилев.
– Ошибаетесь! Но я Вам скажу, почему: потому что евреи распяли Сына Божьего.
– Нам, евреям, не нужен Сын Божий, ведь мы сами дети Божьи.
Не успевает монах возразить, как вмешиваюсь я:
– Если бы Иисуса не распяли, он бы не воскрес и в мире было бы одним Спасителем меньше.
– Все мы дети Божьи, а значит, братья, хотя и разделенные, – примирительно замечает священник Вашвари.
– Вот уже пять тысяч лет, как Он, Благословенный, испытывает нас, – добавляет господин Апфельбах.
Егерь вспоминает, что у евреев в Сибири есть Еврейская автономная область, впервые в истории своя, обретенная родина, которую никто не отнимет.
– Да это все одна пыль в глаза, – возражает господин Апфельбах. – И напрасно все это, псу под хвост. В сорок первом Сталин одним росчерком пера уничтожил Поволжскую немецкую республику. Родиной евреев может быть только государство Израиль. Святой народ должен жить в Святой Земле и больше нигде.