– Если и есть святой народ, то это мы, православные христиане, последователи первых христиан, которых именовали святыми.
Неожиданно священник Вашвари, не обращаясь ни к кому в особенности, громко произносит:
– Апокатастасис!
А когда мы изумленно уставляемся на него, поясняет:
– Конечная цель Божьего замысла спасения – вернуть все сущее к любви Божьей, восстановить Вселенную в ее райском состоянии через обращение и наделение душой всех народов, людей и живых созданий.
– Всех? – бормочет монах. – И евреев, и венгров, и еретиков, и мерзавцев, и блудниц, и ведьм?
– Даже блох, вшей и клопов, которым особенно вольготно живется в монастырях, – вставляю я.
– Все творения, – уверяет Вашвари. – В конце «благословятся все племена земные» грядет всеобщее спасение. Смотри Деяния Святых апостолов, главу третью, стих двадцать пятый.
От колик монах начинает в муках корчиться на полу. Раб Божий Самуэль берет слово:
– Не только в конце, Господь Всемилостивый уже принялся наверстывать упущенное всегда и везде, где отдельному человек или целому народу дается возможность загладить свою вину или шанс совершить добро. Столь милостиво поступает Господь в неизреченной благости Своей. Да святится имя Его.
– Через посредство Иисуса Христа, Господа нашего и Спасителя, – добавляет католический священник.
Господин Апфельбах поднимает стенающего монаха с пола и осторожно укладывает на койку. Все что-то делают: Вашвари поит больного водой, звонарь рыдает, гвардеец крестится, егерь массирует больному ступни. Я стучу в дверь, требую врача. Но никакого врача и в помине нет.
Раб Божий Самуэль подходит к своей «Стене Плача», бьется о нее лбом, словно на нем еще тфилин, и шепчет: «Апокатастасис». Посылает воздушные поцелуи потолку и спрашивает:
– О Ты, окруженный сонмами сияющими, не слишком ли много Ты взял на Себя, дозволив в равной мере и блаженным, и нечестивцам водить хоровод вокруг небесного престола Твоего? И не слишком ли великую милость проявил Ты к грешникам, разрешив им петь хвалу Тебе и удостоиться чести наравне с праведниками, о Ты, ужасный в самой справедливости Своей?
Священник Вашаври просидел много лет в тюрьме только потому, что отказался подписать Стокгольмское воззвание, составленное на Всемирном конгрессе сторонников мира.
– Не стали подписывать воззвание за мир во всем мире? – пораженно спрашиваю я. – Мир-то чем вам не угодил?
– Наше представление о мире отличается от того, что у… – показывает он пальцем на потолок.
Охрипшим голосом я рассказываю ему о своих планах привлечь всех саксонцев под знамена социализма. И очень хочу, чтобы он согласился со мной, подбодрил меня. Он слушает, не улыбаясь, в полном молчании. Спрашивает, исполнилось ли мне уже тридцать.
– У вас еще есть время.
Время для чего? Я уверен: надо выжечь каленым железом из памяти саксонцев все воспоминания о фашизме. Надо отстранить от дел буржуазные элементы. Следует ограничить националистическое и мистическое влияние евангелической церкви. Как говорит Бертольт Брехт, «но в те времена будут прославлены / Те, кто писал, сидя на голой земле, / Те, кто сидел в ногах у униженного, / Те, кто был рядом с борцами…»[204] Для осуществления такой программы у нас почти нет кадров. Иоганнес Роберт Бехер: «Но будьте жестки! Бейте непреклонно! Прощению – не час и не черед!»[205] Я же возлагаю большие надежды на клаузенбургских студентов. А как раз их и подозревают в контрреволюционных настроениях. Я жду хоть слова одобрения, поддержки. Наконец он произносит:
– А кого эти черти не подозревают. Им сам черт подозрителен.
– С математической точностью ход мировой истории устремляется к коммунизму. – Кусочком серого мыла я черчу на конской попоне наглядную схему: – Вот смотрите, Ваше преподобие. Две эти линии в сравнении иллюстрируют, как, начиная с рабовладельческой эпохи, благодаря совершенствованию способов производства общественный строй каждый раз сменялся все более прогрессивным, пока эти ломаные линии гармонично не расположились рядом.
– А когда это произойдет?
– При коммунизме. В конце мировой истории.
– Тогда придет Иисус вершить Страшный Суд.
Я сетую на то, что миссия моя выглядит отчасти сомнительной, ведь я сам происхожу из подозрительной социальной среды, а значит, вынужден убедительно доказывать свою социалистическую надежность; вследствие же злосчастного стечения обстоятельств тем, наверху, нетрудно будет установить, что студенческий кружок был отнюдь не таким прогрессистским, как мне хотело его изобразить.
Вашвари снисходительно улыбается:
– Да, они что угодно установят! Даже бытие Божие. Скажите, мой юный друг, а вы не обманываете себя и окружающих? Положа руку на сердце, вы действительно верите в то, что сейчас так взволнованно мне поведали?
Помедлив, я мужественно заявляю:
– Да, я убежден в этом, хотя иногда меня терзают сомнения. Но убежден безусловно, абсолютно, во время допросов, когда меня уводят наверх.
Он едва заметно улыбается:
– В