Я признаюсь, что о каждом, о ком меня спрашивают, говорю все, что знаю, хорошее ли, плохое, но правду, только правду.
– Правда иногда тоже бывает безнравственной.
Я жалуюсь, что в тот самый миг, когда я начинаю о ком-то распространяться, он утрачивает лицо, превращается в призрак. При этом я искренне надеюсь увлечь социалистическими идеями всех обвиняемых – пусть не сейчас, потом, позднее, когда мы все будем свободны. Те, наверху, торжественно поклялись мне не уничтожать наш саксонский народ.
– Да они с легкостью нарушат любые клятвы.
– В разговоре со мной они согласились щадить молодых людей, которых можно перевоспитать для нового будущего.
– Они ни перед чем не остановятся.
– Это великая идея. Ваше преподобие, я сознательно процитировал Бехера и Брехта, представителей буржуазного класса, которые научились оперировать формулами материалистической диалектики. Товарищ Сталин выдвинул четыре удобных положения. Я выучил их наизусть и применил к своей повседневной жизни. Например, когда хочу помочиться. Третий закон диалектики говорит, что накопление количественных изменений ведет к качественному скачку, в мочевом пузыре накапливается моча вплоть до такого объема, когда ее давление вызывает расслабление сфинктера и через опорожнение мочевого пузыря создается новое качество жизни. Вот как все просто.
На священника не производит особого впечатления, что я, опорожняя мочевой пузырь, припоминаю Сталина.
– Он ответит за свои преступления перед престолом Божьим. Кстати, они его уже поносят и хулят, а скоро и вовсе забудут, будто его и в помине не было.
– Я хочу научиться, не моргнув глазом, наносить раны. Но сначала должен научиться судить себя самого.
– Господь уже судит.
Я удивленно поднимаю голову.
– Мне предстоит огромная работа, подвиг самоочищения, необходимый, чтобы на словах и на деле стать новым человеком, каким желает меня видеть партия.
– Вы молитесь? – спрашивает он. И испытующе глядит на меня.
– Да, – отвечаю я.
– Почему?
– Потому что меня посещают мысли, не подобающие новому человеку, но которые я должен перед кем-то высказать.
– Новый человек возможен только во Христе. Все остальное – самообман. Вы напрасно стараетесь. Вы намеренно делаете вид, будто не замечаете самого важного.
Но что такое «самое важное», он не говорит.
И, обращаясь к остальным, рассказывает смешную байку о совете, который мудрый раввин дал одному из своих духовных чад:
– Как? Ты жалуешься, что у тебя в хибарке тесно? Приведи в дом собаку, а потом снова приходи ко мне. Житья нет? А теперь еще козу. Как сельди в бочке? А осла еще не привел? Давай и осла! Как? Теща целую неделю лежит в беспамятстве? Ну, хорошо, выведи пса и приходи через неделю. Лучше? А теперь выгони козу. Свет увидел? А теперь гони осла! Рай, говоришь, истинный рай?
И добавляет, на сей раз обращаясь ко мне:
– Так вы будете себя чувствовать, когда всех нас уберут из вашей камеры.
Из моей камеры…
– Может быть, меня первым освободят.
Он качает головой:
– Исключено. Эта камера немного больше прочих. Кто сюда попадает, задерживается надолго.
– История моя предельно проста, – сообщает Самуэль Апфельбах. – Родственников у меня больше нет. Моя семья издавна жила в Сатмаре. Когда в тысяча девятьсот сороковом году северная часть Трансильвании перешла к Венгрии, я учился в саксонском лицее имени епископа Тойча в Сигишваре, то есть остался в Румынии. Из школы мне пришлось уйти, когда немецкие нацисты из местных запретили нам, евреям, посещать подобные заведения. Получив степень бакалавра в румынском государственном лицее, я был сослан королевской Сигуранцей в лагерь для евреев, в каменоломни Добруджи. Вышел после двадцать второго августа тысяча девятьсот сорок четвертого года. Когда в конце войны захотел пересчитать оставшихся родственников, выяснилось, что пересчитывать больше некого.
Я хочу что-то спросить, каждый раз начинаю фразу словами: «Простите…» – и замолкаю. И больше ни о чем не спрашиваю. Говорю только: «Простите». В камере наступает тишина. Господин Апфельбах произносит:
– Только если вглядываться и вглядываться, боль как-то стихает…
И после долгого молчания добавляет:
– Меня посадили в тюрьму за одно-единственное слово.
И предлагает отгадать, за какое.
За одно слово? Слишком мало. Даже «Долой Сталина!» – уже два.
– Видите ли, будучи антикваром, я
– Никогда, – отвечаю я.
– А теперь мне нужно помолиться.