На восточных отрогах Гайстервальда, где возвышаются руины крепости Кройцбург, мы пересекли границу Старых Земель и Бурценланда. Поворачивая на крутых виражах, мы по узенькой тропинке выехали из лесу и спустились в деревню Кройцбах. На одном из поворотов Элиза не справилась с велосипедом, полетела в густые заросли кустарника и расцарапала себе руки и лицо. Переднее колесо погнулось, и мне удалось выправить его ровно настолько, чтобы оно еще вращалось. Она сидела на обочине, закрыв лицо руками, как вдруг мы услышали голоса. Двое пеших туристов размеренным шагом спускались к нам по лесной тропинке. В одном из них я узнал Любена Таева, племянника премьер-министра Болгарии. Ему-то что делать в Гайстервальде? Каменному гостю, который на заседаниях нашего дискуссионного клуба в Клаузенбурге только молча посасывал дуплистые зубы, слушал, навострив уши, да жадно пожирал глазами одну студентку?
– А ты почему не дома, в Болгарии, ведь сейчас же каникулы? – удивленно спросил я.
В лице его не дрогнул ни один мускул. Он указал на своего спутника, бородатого молодого человека, и сказал, словно это все объясняло:
– У меня здесь дела.
– Здесь, в лесу?
– Да.
Элиза подошла к нам. Она успела отряхнуть с шотландской юбки землю и листву, завязать на шее блузку с рукавами фонариком и в угрожающей позе остановилась перед Любеном. Схватила его за запястье, принялась гневно трясти его за руку и обрушила на него поток английских фраз. Он пристально смотрел на нее, зашипел, выпустив воздух из щербины на месте сгнившего зуба и наконец произнес по-русски что-то, чего я сразу не понял. После этого Элиза замолчала. Отпустила его и сказала, обращаясь ко мне:
– Поедем дальше.
Наш знакомец и его спутник неторопливо удалились.
– Поедем? Да нам еще повезет, если не придется твой велик тащить на горбу, а можно будет его просто везти.
До Кройцбаха пешком мы добирались долго, и, когда пришли в деревню, уже наступил вечер, смягчив яркий солнечный свет. Мы решили попросить приюта у пастора.
Приняла нас пасторша в серых ватных штанах с пшенично-русыми волосами, в которых сквозили серебряные нити. Говорила она с иностранным акцентом, и в словах ее ощущался какой-то загадочный, темный смысл:
– На ночлег, студенты из Клаузенбурга? Значит, не брат с сестрой, ну и куда же вас пристроить? В красную горницу, ее называют красной, потому что вся мебель там обита красной материей, фамильное наследство господина пастора, да, там еще два дивана в стиле бидермайер; но молодой господин студент на них не поместится, он слишком высокий. Нет, лучше в желтую горницу, там латунные постели моих покойных свекра и свекрови. Нет, нельзя, вы же не брат с сестрой. Тогда лучше одного в голубую горницу с золотыми звездами, там стены голубые, как майское небо на Украине, но звезды золотые, как здесь в Бурценланде, а товарища студентку, барышню, я помещу в лиловой горнице, лиловой она прозывается, потому что там висят портреты работы одного художника, который все лица писал лиловым, и был это кузен господина пастора. Но, по правде говоря, надо бы все-таки его спросить. Пожалуйте в дом. Ужин на столе.
– Мы можем переночевать в сарае, – вежливо предложи я, но Элиза стала делать мне знаки: только не это! И показала на свои кровоточащие царапины.
– Сарая у нас нет, с тех пор, как наши трое детей уехали из дому. То есть с тех пор, как его спалили цыгане из Крисбы зимой тысяча девятьсот сорок пятого.
Она подняла пальцы к вискам и тут же выпалила:
– А еще я могла бы устроить вас на ночлег вот как: одного в моей «мемориальной горнице», но там полным-полно деревянных кукол, а другого в кабинете господина пастора, но там полным-полно засушенных растений.
Пастор в черном костюме, присыпанном цветочной пыльцой, встретил нас любезно. Он сидел на открытой веранде и созерцал закат за горами Кёнигштайн. «Добро пожаловать под наш кров». Он пил липовый отвар. Стол был накрыт на двоих. Посреди стола расположилась деревянная кукла размером с ребенка в необычном крестьянском наряде.
– Остаться до утра? Разумеется. Замки, возведенные рыцарскими орденами в Бурценланде? Прекрасно. Оба студенты: да, как же, как же, русский язык и вода, за ними будущее.
Пасторша выложила на стол еще приборы, налила липового чаю в две чашки, подсластила его медом, поставила чашки перед нами и сказала по-русски, обращаясь к Элизе:
– Куклу зовут Матрена.
Элиза изумленно спросила, тоже переходя на русский:
– Вы не будете ужинать с нами, сударыня?
– Нет, барышня.
– Прежде чем приняться за еду, возблагодарим Господа за его дары, – напомнил пастор.