– Вот и вы. Как хорошо! Вот, смотрите, литература, которую вам предстоит переводить: письма, дневники, произведения, написанные в стол. Ради социализма ни один из этих авторов и пальцем не пошевелил. Вам доставит удовольствие узнать ваших друзей и знакомых с неожиданной стороны, увидеть их скрытые слабости, прочитать, на какие обманы они способны, на какие скользкие, грязные уловки. У нового социалистического человека не может быть тайн. А если есть, значит, он не новый человек. Коммунист должен быть прозрачным, как шнапс двойной перегонки. – Он смеется зловещим смехом. – Вы будете работать один. Если заметите что-то подозрительное, запишите. В целом это будет испытанием на идеологическую прочность. Если что-то понадобится, хлопните в ладоши. Солдат дежурит за дверью.
–
– Браво! Здесь все как один становятся поэтами. Чудесная реклама этого учреждения: ну, просто страна поэтов, Елисейские поля. Дерзайте! А вы любовное стихотворение написали?
– Нет, оду партии.
– Что ж, мы тут и к этому привыкли. В этих стенах самый закоренелый реакционер обнаруживает в себе любовь к партии.
– Но я серьезно.
– Вам придется это доказать. А теперь за работу. Не торопитесь, время у нас есть.
Я бросаюсь к стопке бумаг. Майор еще раз распахивает дверь, просовывает внутрь голову, сопит:
– С вашим братом мы скоро все разъясним, – и исчезает.
Ойнц Эрлер: «Пьяная свинья». Два месяца тому назад, когда они стали выпытывать, что я знаю об этом человеке, при слове «поросята» у меня потемнело в глазах и я потерял сознание. На сей раз я сохраняю самообладание. Только на миг ощущаю пронзительную острую боль в груди, а потом автоматически начинаю воспринимать обвиняемого как безликий призрак. Имя его превращается в синоним врага народа.
Я усердно принимаюсь за перевод. Саксонский крестьянин, которого под видом классовой борьбы обдирают как липку, прячет свою последнюю свинью и ее восьмерых поросят в погребе, поит шнапсом, усыпляет таким манером, чтобы они не издавали ни звука. Однако грабители-цыгане обнаруживают блаженно дремлющее поросячье семейство, на след их навел запах шнапса. Грабители вытаскивают свинью с поросятами на свет божий и грузят на запряженную ослом тележку, а крестьянин тем временем, облачившись в лучший «церковный» тулуп, садится под ореховое дерево и по молитвеннику поет «Тебе, Бога, хвалим»[210] и «Твердыня наша – вечный Бог». И жаркое из пропитанной шнапсом свинины не идет впрок оголодавшим цыганам: словно одержимые, пускаются они в пляс вокруг зарезанной свиньи, а потом исторгают из своих желудков изысканную снедь.
Свой вердикт я уже вынес на пустом листе, предваряющем рукопись: «В изображении событий ощущается чувство превосходства, продиктованное классовой и этнической спесью; саксонский сверхчеловек в нарядном “церковном тулупе” противопоставляется показанному с презрением цыгану, нигде не говорится, что именно довело цыгана до голода».
Как-то утром меня заталкивают в кабинет для допросов и, завязав глаза, сажают на стул, а потом привязывают за руки к спинке. Только после этого с меня снимают очки. Я сижу лицом к стене. Рядом со мной стоят капитан Гаврилою и лейтенант Скайэте. За письменным столом с чрезвычайно серьезным видом расположился майор Александреску. Строгим голосом он произносит: «
– Вы оба отвечайте только на те вопросы, что я буду вам задавать. Коротко и честно.
И спрашивает меня:
– Вы знакомы с неким Тудором Басарабяном, он же Михель Зайферт?
– Да.
– Когда и где вы видели вышеозначенное лицо в последний раз?
– В ночь моего ареста, здесь, в подвале, когда с нас обоих сняли наручники, которыми мы были пристегнуты друг к другу.
– Я имел в виду не это; в гражданской жизни?
– В Клаузенбурге, летом тысяча девятьсот пятьдесят седьмого, в своей съемной комнате.
А теперь он задает вопрос кому-то у меня за спиной:
– Тебе знаком этот человек?
– Да.
– Ты признаешь, что навещал вышеозначенное лицо летом пятьдесят седьмого у него дома?
– Да.
– О чем вы говорили?
– Ни о чем.
А теперь он задает вопрос мне:
– О чем вы говорили?
– Он сообщил мне следующее: Сталинштадтская Секуритате арестовала его на сутки, и ей известно о существовании заговора, возглавляемого Петером Тёпфнером, планировавшим вооруженное восстание.
А теперь вопрос невидимому за моей спиной:
– Ты признаешь, что то, что ты только услышал, соответствует действительности?
– И да, и нет. Ведь сначала я заглянул под кровать, потом открыл его шкаф и посмотрел, не спрятался ли кто там, и только потом сообщил ему все перечисленное, шепотом и взяв с него обет молчания.
– Повтори, что ты ему сказал.
Он повторяет сказанное мною.
– Знает ли брат вышеозначенного лица Феликс о преступных намерениях этих заговорщиков?
– Нет.
– Как же нет, если вышеназванный Феликс той зимой жил в одной комнате с этим преступником Тёпфнером?