Пасторша трижды перекрестилась по православному обычаю. Он взглянул на нее, она сказала: «Так я привыкла у себя на родине. Кстати, разве наш реформатор Мартин Лютер не учил, что креститься – достойный, богоугодный обычай?» Во время ужина она стояла рядом с пастором, держась очень прямо, сложив руки на животе, и сияющими глазами следила за тем, как мы едим. Если у хозяина дома по салфетке на стол падала хлебная крошка, то жена тут же сметала ее щеткой на лопаточку из прессованного серебра. Каждый раз пастор благодарно кивал ей.
В кухне, за занавесом, хозяйка промыла Элизе раны чуть теплым настоем полевого хвоща и соком чистотела, а пастор нанес ей на руки мазь из календулы и аккуратно перевязал марлей.
Фрау Милена устроила Элизу в желтой горнице. Меня она сослала в горницу с портретами, где фиолетовые и зеленоватые изображенные принялись мерить меня косыми взглядами. Дверь между нашими покоями она оставила открытой.
– Вот увидите. Да хранят вас от всех порочных мыслей черный ангел Божий и Дева Мария на серебряном месяце. Спокойной ночи.
И без церемоний потушила керосиновую лампу.
– Эту женщину окружает какая-то тайна, – сказал я во тьму.
– Да она просто напускает на себя таинственность. И дай мне поспать. Сегодняшнего дня мне хватило.
Ночью я проснулся, размышляя, не настал ли благоприятный момент, чтобы проскользнуть в соседнюю комнату, – разве она не сказала: «Не суди по этим повязкам, мне не так плохо»? – как в двери между нашими горницами появилась какая-то фигура. Это была пасторша, она поставила на пол лампу, застыв в дверном проеме, лицом ко мне. Она ухватилась руками за дверные косяки, словно желая хотя бы даже ценой собственной жизни помешать кому-то проникнуть в другую горницу, и, точно заклинание, произнесла:
– Не делайте этого! За час блаженства вы расплатитесь душевным покоем. Не делайте этого! Вы будете раскаиваться в этом, пока ваша живая кровь не иссякнет в холодной земле. Не надо! Прошу вас!
На ней было черное ночное одеяние, столь тонкое, что в свете лампы можно было различить очертания ее пышного тела, а на шелковой ткани мерцали тысячи золотистых точек.
Через третью дверь вошел пастор в черном костюме. Он взял жену за руку, набросил ей на плечи пелерину и осторожно вывел. «Пойдем, Милена, пусть чуждые духи отправятся своим путем, на свою исконную родину. Смирись перед добрыми духами этого дома». Он поднял лампу повыше и мельком взглянул на мою постель. Жена его прошептала: «Черный ангел – хранитель могил, он не чужд мне, как и апокалипсическая жена на серебряном месяце!»
Я решил перенести свой визит в супружескую постель к Элизе на более подходящее время.
Завтракали мы втроем.
– Моя жена уже уехала.
Утренняя молитва состояла из череды весьма разнородных мыслей:
– Ночь прошла, наступил день.
– Будем же бодрствовать и пребывать в трезвости и отринем все, что делает нас вялыми и ленивыми.
– Господи, благодарим Тебя за ночной покой и свет этого нового дня.
– Ниспошли нам готовность служить Тебе.
– Ниспошли нам сил, дабы бодрствовали мы и исполнили заповедь Твою.
Прежде чем разрешить нам прикоснуться к еде, пастор разъяснил молитву: бодрствовать и пребывать в трезвости надлежит, ибо ночь – время опьянения излишествами, телесными и духовными. Благодарность за свет нового дня напоминает об исконных, первобытных страхах человека, что солнце может зайти непоправимо и навсегда. Последняя молитва – непременный лозунг, под которым должно провести всякий новый день – самая трудная: это непрерывное служение, дабы исполнить заповедь Любви Господней.
Пастор Иоганнес Ансельм Шмаль снял с души своей тяжкое бремя этой заповеди, подарив велосипед своей жены Элизе. «Она по окрестностям разъезжает только на двуколке». Он милостиво отпустил нас, держа под мышкой гербарий. Вдруг Элиза наклонилась и поцеловала ему руку, как принято лобызать православным попам. Молча проехали мы по каменистому шоссе в Хельсдорф, а оттуда в Бренндорф, а оттуда в Мариенбург и дальше, дальше, пока наконец не добрались до Хонигберга.
Широко распахивается дверь в кабинет для допросов, где царит тишина, как в часовне. В комнату стремительно врывается майор Александреску с толстой папкой под мышкой. Солдат втаскивает в кабинет стол. Майор поднимает белесые брови, словно радуясь, что наконец нашел меня после долгих поисков.