Мой взор туманит целый поток образов: Элиза, одна в супружеской постели, между нами пасторша Милена в черной шелковой ночной рубашке, по-русски заклинающая нас сделать или не делать что-то, чего я не понимаю. Пастор Шмаль с керосиновой лампой в руках, в темном костюме, усыпанном переливающейся всеми цветами радуги пыльцой. Муж, указующий и освещающий жене путь домой.
Гервальд Шёнмунд, студент-богослов выпускного курса, который летом на каникулах помогал пастору в Кройцбахе и день за днем записывал свои наблюдения и впечатления, намеревался обсудить биографию этой необычной женщины на семинаре по церковной истории. Однако из этой затеи ничего не вышло.
Что пасторша командовала пастором и даже носила штаны, в приходе все знали и безропотно терпели, как и многое другое. К ее многочисленным причудам и странностям в деревне относились снисходительно и мягко, потому что любили ее.
Во время летней церковной практики Гервальд Шёнмунд взял на себя многие обязанности пастора в «филиалах» его прихода Гельзенталь и Вальдорф. Талантливый поэт и хорошо образованный, начитанный литератор произносил проповеди, в которых речь шла не столько об Иисусе, сколько о Готфриде Бенне и Томасе Манне. Тем не менее у прихожан они пользовались популярностью. Ведь он проповедовал громким голосом и во время богослужения пел мелодично, «как в оперетте».
Часто в церковь в двухколесном экипаже привозила его пасторша. Она неизменно носила ватные штаны. По временам она передавала вожжи молодому человеку. Когда они проезжали сквозь заросли акаций по крутому склону и ему приходилось натягивать вожжи, она целовала его в щеку. Акации в этом году зацвели поздно и распространяли тяжелый, сладкий аромат. На обратном пути в гору, когда он опускал вожжи, он брала его под руку и поверяла ему свои тайны. В лучах заходящего солнца благоухали тысячи цветов.
Пастор Иоганнес Ансельм Шмаль встретил свою будущую жену Милену Павловну в тысяча девятьсот сорок первом году в Приднестровье. С того мгновения, как он крестил ее в деревне Либенфельд на Днестре, она с ним больше не расставалась.
Завоевав летом сорок первого Бессарабию и вторгшись на Украину, румынские и немецкие войска обнаружили за Днестром деревни, жители которых одевались, как крестьяне восемнадцатого века, приветствовали солдат на языке Шиллера и Клейста и восторженно их обнимали. И прежде всего просили прислать им евангелическо-лютеранских пасторов: они хотели креститься, проходить обряд конфирмации, венчаться. И отслужить панихиду по умершим. Детей, маленьких язычников, надлежало как следует наставлять в евангелической вере. Епископ Германштадтский, в ведении которого находились все немцы евангелическо-лютеранского вероисповедания в Великой Румынии, послал молодых пасторов в дальние пределы королевства, расширившегося вплоть до Буга.
Поначалу немецкие власти косо смотрели на взрослых, становившихся в очередь для крещения. Прижав к груди младенцев, матери преклоняли колени у купели, окруженные целым выводком ребятишек с белыми, как лен, волосами. Массовые конфирмации напоминали насыщение тысяч в Вифсаиде: приимите, ядите, приимите, пейте! Хлебом и вином причащали верующих, на чело их возлагали руки. Пасторы венчали четы всех возрастов. Трогательно было видеть, какими кольцами обменивались новобрачные: белая жесть и медь еще считались драгоценными металлами. Люди привозили землю с отдаленных кладбищ в коробочках из-под джема. Все торопились, ведь никто не верил, что Советы вскоре не вернутся.
Во время крещения одна молодая женщина смиренно склонила голову, как и прочие. На вопрос: «Хочешь ли ты принять крещение?» – она громко и радостно воскликнула, не поднимая головы: «Да, я от всего сердца хочу принять крещение, пожалуйста, крестите меня!» На вопрос: «Как тебя зовут?» – она ответила: «Милена Павловна Ляйденталь, в одно слово, на конце мягкий знак». Символ Веры она произнесла без запинки на хорошем лютеровском немецком. Однако, как только на нее упали первые капли святой воды, она так откинула голову, что ее кудри скользнули молодому священнику по лицу, приблизила к нему уста – он почувствовал ее дыхание, запах древесного угля и укропа – и прошептала: «Лейте воду, не жалейте, товарищ пастор, мы жаждем Господа!» Только что рукоположенный в сан пастор Иоганнес Ансельм Шмаль, недавно направленный в Кройцбах и тут же откомандированный в Приднестровье, воспринял ее просьбу с исключительной серьезностью, как и все в жизни: он воздел дискос и обрушил всю воду в лицо блаженной, обдав ее водопадом. Не успел он произнести в конце богослужения: «Идите с миром!» – как она обняла его и поцеловала в уста. Прежде чем ее оттеснили другие, она прошептала: «Сегодня ночью я приду к вам!»