Это было уже слишком, ведь Иоганнес Ансельм Шмаль происходил из пасторской семьи. Такое дитя, еще не научившись хватать соску или прихлопывать муху, уже умеет молитвенно складывать ручки. И сызмальства знает десять заповедей, впитав их с молоком матери. Благочестивая родительница внушила долговязому юнцу с оттопыренными ушами: если поцелуешь девушку, надобно на ней жениться. Так что подумай хорошенько, приглядись, выбирая из пасторских дочек, до того как поцелуешь. Мать не пояснила, как надлежит поступать, если все получится наоборот и девица тебя поцелует. Подобное и помыслить невозможно.
Надо было действовать, и действовать быстро, прежде чем наступит ночь. Пастор отложил службу и запер церковь. Встретился со своей избранницей в кузне ее отца. С закопченным лицом, смеющаяся, она раздувала ножные мехи. Зубы у нее сверкали. Отец выправлял конскую подкову. Ни он, ни она не оторвались от своих занятий, когда вошел священник в узком, застегнутом на все пуговицы пасторском сюртуке и остановился возле бочки с водой.
– Вы отец фройляйн Милены?
– Он самый.
– А где ее достопочтенная матушка?
Матери не было, зато нашелся целый выводок младших братьев и сестер.
– Позвольте мне просить руки вашей дочери.
Кузнец отвернулся от наковальни и пальцем попробовал воду в ушате, где охлаждал железную болванку. На языке, в котором немецкий Шиллера причудливо сочетался с русским, он приказал Милене привести малышей, вода, мол, уже нагрелась для купания. А потом спросил, с трудом подбирая слова, зачем ему рука его дочери.
– Он хочет на мне жениться, – просто сказала она.
– Вот как? У нас хотят отнять всё: сначала русские отобрали церкви, потом немцы – веру. А теперь еще и наших девиц. Нет, не разрешу! – отрезал отец, ему-де Милена надобна в кузнице, а самое главное, в доме, пусть по хозяйству помогает. – Нет, не бывать этому! – И скрылся из виду.
– Еще как бывать! – крикнула ему вслед Милена и рассмеялась, блеснув жемчужно-белыми зубами на черном от копоти лице.
– Вы можете выйти за меня при одном условии, дорогая барышня, – сказал пастор, – если не придете ко мне сегодня ночью. Первая ночь, которую мужчина и женщина проводят вместе, может быть только первой брачной ночью.
– Да, так еще в Библии говорится, – добродушно признала она.
– До встречи у алтаря в Кройцбахе под Кронштадтом.
С этими словами он поклонился и ушел. Все произошло, как он и предсказывал. Первая брачная ночь стала для них обоих действительно первой.
В мае тысяча девятьсот сорок второго, в мае сорок третьего и в мае сорок четвертого с идеальной точностью она родила, соответственно, мальчиков Мишу и Сашу и девочку Матрену – всех троих с пшенично-русыми, словно украинские поля, волосами, и с голубыми, как небо в Бурценланде, глазами.
Эта Милена Шмаль не походила на других пасторских жен. Она затевала с детьми шумные игры, и каждого, даже грудного младенца, возила по натертым полам пасторского дома на диванной подушке. Вместе с голенькими детьми она спала нагая в супружеской постели на тюфяках, набитых ореховыми листьями: «От блох!» А отец тем временем проводил ночи на заячьей шкурке на полу у них в ногах, смиренный и тихий. Хотя по воскресным дням она и восседала на обитой красным бархатом скамье с высокой спинкой, предназначавшейся для пасторш, однако посреди службы, по возможности во время исполнения песнопений после проповеди, дабы пастор не потерял нить и самообладание, расстегивала корсаж и давала младенцу упругую грудь. Юнцы заглядывались на нее сверху, с хоров, и начинали в такт причмокивать.
Облачившись в штаны, разъезжала она в двуколке по пасторским угодьям. Как только она разражалась громким потоком русских слов: то ли бранилась, то ли молилась – работа начинала спориться. Домашние слуги-цыгане и батраки-румыны только знай себе на руки поплевывали.
Случилась в их браке и разлука. В конце августа сорок четвертого, когда немцы отступали, а русские продвигались вперед, офицер вермахта, обер-лейтенант Бодо Мюллер, который стоял у них на постое, взял пасторшу с собой в танке на Запад: «Если останетесь здесь, Милена Павловна, Советы вас расстреляют за пособничество врагу или, того хуже, угонят в Сибирь».
Один пастор знал, что совет этот был продиктован не великим страхом, а великой любовью. Он не стал ей препятствовать. Мюллер с Миленой в спешке укатили, грохоча гусеницами. За время разлуки пастор выкормил из бутылочки Матрену, научил младшего мальчика Александра есть из ложки, а старшему, Мише, внушил, что зовут его Михаэлем, и привил ему хорошие манеры: например, подавать ручку и расшаркиваться перед старшими. Когда мать вернулась в марте сорок пятого, детки приветствовали ее с изысканной вежливостью и могли продемонстрировать много искусств и умений.