Красные перчатки полностью

Состояние мое прескверное. В последнее воскресенье, в полночный час, в камеру прилетели мелодии, одновременно горестные и нежные, эхо безнадежно далеких дней. Кто-то из наших саксонцев, вероятно, набрался смелости устроить праздник в одном из висячих садов, протянувшихся от горы Цинне до переулка Ангергассе. Где же это? У Брукнеров? Или у Штадельмюллеров? Или это веселятся юнцы и барышни семейства Антош? Забытые танцевальные мелодии случайно впорхнули в камеру предварительного заключения. Их вина, что узники, мучимые тоской, ворочаются в постелях, закинув голову и скорчившись. Вот он тает, романс «Флорентийские ночи», и от него перехватывает горло. Танго «А это всего-то ножки Долорес» возбуждает и без того истерзанную фантазию. Точно ли молодые люди знали о призрачной опасности, затаившейся совсем рядом с ними? Если и да, то это их нисколько не беспокоило. «Мы сошли с высоких синих гор».

Надзиратели обратились в слух. Им лень заглянуть в глазок и проверить, не наложил на себя руки этой волшебной ночью кто-нибудь из нас, чтобы навсегда уйти из мира или извлечь несколько капель наслаждения из собственного тела. Они даже не закрывают крошечные форточки, через которые поступает воздух. Когда музыка замолкла, сквозь стены донесся звон цепей приговоренного к пожизненному сроку, который полз к туалетному ведру, чтобы помочиться.

В ином мире юноши и девушки пели последнюю песню, торжественно, печально и безрассудно смело: «Был у меня товарищ, / Уж прямо брат родной …»

Поездка в «черном воронке» к зданию суда меня совершенно измучила. Зажатый между двумя караульными, которые заломили мне за спину и сложили крест-накрест руки, я с трудом сижу. Глаза и нос мне завязали платком, затянув так, что я едва дышу; поверх этого украшения на меня еще нахлобучили жестяные очки. Вокруг меня во тьме раздаются вздохи и стоны. Где-то поблизости рыдает мальчик. Плачет женщина. На них набрасывается бесплотный часовой: «Taci! А ну молчать! Убирайся назад, к матери в …!» Она не умолкает. Судя по тряске на крупном булыжнике, мы проезжаем по Вайсенхаусгассе, а потом по Шварцгассе. Наконец с меня спадает платок. Машина подкатывает так близко к задней двери здания суда, что я не успеваю увидеть ни неба, ни солнца, ни улицы, ни свободы. Двое вооруженных солдат вытаскивают меня из воронка и ведут в какую-то каморку. Там я жду, лицом к стене, пока за мной не придут. Что ж, хорошо, ничего больше я видеть не хочу. Мой взгляд, привыкший к четырем беленым стенам, боится неконтролируемого потока впечатлений.

Тут мои одинокие размышления прерывает мой следователь, капитан Гаврилою. Он внезапно вырастает передо мной. Берет меня за руку, увлекает в коридор, подводит к окну и велит мне, не поднимающему головы, смотреть на улицу. Обычно франтовски одетый, сегодня он напоминает деревенского учителя в воскресном костюме. И как же у меня дела?

– Плохо.

– Что вы там видите?

Я, полагавший, что мир погиб, вижу мир. Наверное, сейчас часа три-четыре, но солнце светит, словно никогда не перестанет светить. Я прищуриваюсь: вот пруд Висельников, в него окунали ведьм, на его берегах вешали убийц, когда мы еще были хозяевами города.

– Ничего не вижу.

– Смотрите вон туда, вы наверняка узнаете то большое здание. Читайте!

– Teatrul Dramatic, – неохотно произношу я.

Вот, наконец, и воздвиглось здание, огромное, эффектное сооружение, дважды успевшее обрушиться в пруд Висельников, каждый раз увлекая с собой в илистые глубины целую команду инженеров и техников, саботажников!

– Вот достижение рабочего класса! И все своими силами: строили наши рабочие, наши инженеры! И, само собой, не без помощи Советского Союза!

Он на минуту с торжественным видом умолкает.

– А что вы видите там, на улице?

Я различаю людей, которые лениво прогуливаются, словно победу социализма ковать не им. А еще – странное транспортное средство, ползущее по бывшему Брунненгассе, ныне Bulevardul Lenin, омнибус, посредством гигантской штанги прикрепленный к проводам контактной сети, но при этом четырехколесный, катящий по асфальту.

– Знаете, что это такое?

– Нет.

– Un troleibus. Бесшумное, комфортабельное транспортное средство, не выделяет выхлопных газов. К сожалению, потребляет энергию. Своими силами создали: наши инженеры, наш рабочий класс. – Он вздыхает: Uniunea Sovietică.

Я ничего не хочу ни видеть, ни слышать.

– А вон там новое уличное освещение. Уже видели? – Как будто мы – старые друзья, встретившиеся на бульваре после долгой разлуки. – С неоновыми лампами! – Такие я видел в ночь брата при перекрестном допросе. – Своими силами, но, разумеется, при помощи великого…

Входит солдат и что-то шепчет офицеру. «Bine!» Другой подпоясывает меня ремнем. «А то над тобой смеяться будут». Тем не менее я механически придерживаю штаны рукой. Капитан словно сквозь землю провалился. Караульные поспешно ведут меня куда-то по коридору, автоматы болтаются у них на груди. Останавливаются перед какой-то дверью. Дверь отворяется. Меня заталкивают внутрь. В зал.

Там слишком светло.