Красные перчатки полностью

Слишком. Я тру глаза, пытаясь избавиться от рези. Наконец начинаю различать предметы. Сплошные затылки, склоненные шеи, согбенные спины. Пожалуй, никто не оборачивается ко мне лицом. Это все родственники и друзья обвиняемых. У большого окна, на возвышении, за резным дубовым столом восседают трое офицеров. Тот, что в центре, дает мне знак подойти поближе. Я нерешительно подчиняюсь: медленно переставляю ноги, через три с половиной шага сам собой замираю и придерживаю штаны, а тот, что у них за главного, неумолимо притягивает меня к себе своим тяжелым, как свинец, взглядом. Поднимаюсь по ступенькам на свидетельскую скамью, держась за гнутые столбики балюстрады. Теперь я на одном уровне с председательствующим, могу смотреть ему в глаза. На погонах у него мерцает звезда. «Как же так, – думаю я, – неужели всего-навсего майор, не полковник, не генерал? Слишком мало чести пятерым писателям». По бокам от председательствующего судьи расположились двое народных заседателей, asesori populari, офицеры в невысоком звании. С зелеными и черными погонами. К какому же роду войск они принадлежат? Пограничники? Саперы? Танкисты? Артиллеристы… Что они понимают в литературе?

А что мне напоминают карие глаза судебного майора? Очи несчастной лани, страдающей от несовершенства мира?

– Имя?

Такое-то и такое-то.

– Возраст?

– Третьего дня был мой день рождения, – слышу я собственный голос. И думаю: «Моей Гризо сегодня исполняется восемьдесят пять. Жива ли она еще?» Если продлить центральный проход за моей спиной, он упрется прямиком в Танненау.

– Место жительства?

Майор не говорит: «Чушь!», – не поправляет меня, а лишь указывает протоколисту:

– Последнее место жительства свидетеля: «Клуж, улица Россетти, двадцать восемь А».

– С двадцать восьмого декабря тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года.

– Род занятий?

– Студент-гидролог.

– Scriitor[219], – добавляет майор.

Его свинцовые глаза устремлены куда-то мимо меня и все-таки меня не отпускают. Сколько продлится этот наш диалог?

Председательствующий допрашивает меня по порядку обо всех обвиняемых. Где же они сидят, справа или слева? Как на самых трудных экзаменах по гидравлике, мое тело исчезает, я развоплощаюсь и претворяюсь в мысль и слово, в точную, детально обдуманную речь; как тогда, я чувствую на языке вкус горечи. Там, где это возможно, я привожу в качестве доказательства тексты, повторяю шаблонную фразу: «Как явствует из письма, найденного у меня и имеющегося у вас в распоряжении…» Однако судью переписка интересует меньше, чем личные беседы. В его глазах веское доказательство – это тайный разговор: «Хватит о письмах! Что вы обсуждали?» После того как я сообщил все, что знал, он начинает диктовать краткое обобщение стенографистке, сидящей слева за письменным столом. Хотя он не включает решающие детали, я подпишу все, даже не прочитав.

Высокому чину явно не нравится, что я аттестую как первого и единственного прогрессивного автора Геца Шрега, вскрывшего в своем романе-эпопее «Мы наш, мы новый мир построим» в эстетически значимой форме всю глубину социальной несправедливости среди трансильванских саксонцев. «Тебя привели сюда не для того, чтобы ты защищал этого врага народа!» – напускается он на меня. Но потом все-таки диктует стенографистке внушающее надежду предложение: «Свидетель утверждает, что обвиняемый сочинял книги, соответствующие линии партии». Кроме того, на судью не производит впечатления, что Гец Шрег написал «Оду Сталину»: «Stalin este mort!»[220] Однако судья признает и велит запротоколировать, что я беру назад свое отягчающее участь обвиняемого замечание о красном вареном раке.

Когда переходим к Хуго Хюгелю, несоответствия так и сыплются, словно из рога изобилия. Не отрицаю ли я, что в апреле тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года получил от него письмо, в котором он рассказывал мне о своей подрывной литературной деятельности? То самое письмо, где он сообщает, что своей новеллой якобы вызвал брожение в умах бурценландских читателей.

– Это письмо находится у вас. Однако то самое письмо, о котором вы упомянули, domnule presidente, я получил не в апреле, а в декабре, незадолго до моего ареста.

– Важно не письмо, а то, что обвиняемый поведал вам о своей деятельности, например во время совместного пребывания в отеле «Унион» в Бухаресте.

Это фрагмент он без сокращений диктует стенографистке, не опускает даже модальные наречия, которые я использую осторожности ради: «Пожалуй, с помощью ключа можно перетолковать историю во вред социалистическому порядку».

Своим свинцово-тяжким взором он одновременно и подавляет, и глядит куда-то сквозь меня. А указательным пальцем (ногти у него на удивление ухожены, маникюр выполнен по всем правилам косметического искусства) лениво листает страницы моего досье.