Он механически спрашивает, высказывался ли Хуго Хюгель когда-либо о враждебных намерениях авторов, пишущих по-немецки, о подрывной тактике в прессе и в издательствах. Я цитирую по памяти письмо, написанное мне Хуго Хюгелем два с половиной года тому назад и «имеющееся в вашем распоряжении». Он-де намеревался сплотить вокруг сталинштадтской газеты «Фольксцайтунг» талантливых авторов, тем самым создав мощный противовес посредственности политически ангажированных писак; кроме того, он предостерегал меня от «хитрых евреев», окопавшихся в Государственном издательстве искусства и литературы.
Я слышу голос судьи, спрашивающего, подтверждаю ли я свои показания, касающиеся Хуго Хюгеля и данные во время предварительного заключения перед следственными органами Секуритате.
Это вопрос он каждый раз задает последним, перед тем как перейти к очередному обвиняемому.
– Да, – произношу я и думаю: «Долго ли мне еще придется выдерживать взгляд этих глаз, которые мне так мучительно что-то напоминают?»
– Вы все сказали? Тогда слово предоставляется защите.
«Едва ли она этим воспользуется», – размышляю я. Внезапно я осознаю, у кого такие же глаза, как и у сидящего передо мной майора. У одного киногероя. Это любимый режиссерами после сорок пятого года тип нацистского преступника, человека, в руках которого жизнь и смерть, усталого человека со свинцово-тяжким взором, на своем возвышении превосходящего всех ростом и, не моргнув глазом, отправляющего на казнь любого, кого с такой же легкостью мог бы и спасти. Этот нацист дома – милый и сердечный семьянин, с тещей играет в домино, с подросшей дочерью танцует танго, а глаза его просто излучают тепло и обаяние.
У меня за спиной что-то произносит мужской голос, кто-то обращается к судье. Бесплотный голос спрашивает, подтверждает ли свидетель, то есть я, свои показания, касающиеся Хуго Хюгеля и зафиксированные на страницах с такой-то по такую-то. Пауза. Судья может поискать нужное место, чтобы выяснить, о чем речь, он может притвориться, будто не слышал вопроса, может отклонить вопрос. Но он приказывает:
– Отвечай!
– Что имеется в виду? – спрашиваю я.
– Там вы утверждаете, что Хуго Хюгель – один из ваших сограждан, которыми могла бы гордиться народная республика, что он – автор социалистического направления, что на словах и на деле он разделяет идеологические принципы партии. Что он прогрессивный писатель! Преданный режиму! Вы согласны повторить это?
Устремив на меня все такой же свинцовый взгляд, нисколько не меняющий выражения, судья требует:
– Отвечай!
Что бы я ни сказал: «да», «нет», – будет одинаково скверно.
От этого света, струящегося сквозь высокие окна и похожего на блики гигантского пожара, сходишь с ума. Я закрываю глаза. А что с моим братом Куртом-Феликсом?
– Отвечай! – приказывает судья, его глазам не нужно ни за что держаться, все в его власти. Такова же и смерть!
– Конечно, я отвечу. Да, я подтверждаю как то, что сказал раньше, так и то, о чем дал во время предварительного следствия официальные показания для занесения в протокол.
И тут на меня набрасывается адвокат, и в голосе его звучит торжество, как у всякого, кто заманил врага в западню:
– И как же вы объясните разительное противоречие между этими утверждениями? В своих показаниях здесь, перед судом, вы изображаете Хуго Хюгеля врагом народа, а в только что процитированном протоколе допроса – гражданином, лояльным режиму?
Председательствующий мог бы прервать этот диспут, отклонив вопрос защитника. Но он говорит:
–
–
Майор машет рукой, мол, хватит, все ясно. Есть ли у защиты еще вопросы? Других вопросов нет. Ни слова из этого выступления не попало в протокол судебного заседания.
Ценность для режима Гервальда Шёнмунда, айзенштадтского пастора, майор предлагает мне определить самостоятельно: могу ли я вообразить, чтобы этот… этот… (имя он произносит не совсем правильно) когда-нибудь стал писать стихи