Это смерть? Но он же хотел умереть? Спастись, вернуться домой, заснуть вечным сном, вознестись в небеса? А сейчас подыхает, как собака. Сколько бы слов ни приходило на ум, все они лгут. Судя по тому, как искажается его рот, он хочет что-то сказать. Я почти прижимаюсь ухом к его смрадным губам. Он едва слышно выдыхает: «Евангелие от Иоанна, глава четырнадцатая, стих шестой». Странно, после каждого приступа он словно становится меньше, оставляет частицу себя там, где только что побывал. Я сижу у него в ногах, обхватив его ледяные ступни. Сюда прокрадывается смерть. Я чувствую это и содрогаюсь. Невольно я безостановочно начинаю произносить детские молитвы, они одна за другой срываются с моих уст: «Я тобой, Иисус, спасен, береги дитяти сон». «В сердце крохотном живет веры пламенной оплот».
Какие же узоры выводит он перстами в воздухе, когда его измученное тело утомленно вытягивается на постели, а глаза под пожелтевшими веками словно вылезают из орбит? А сейчас у него шевелится только правая рука: это бессознательные движения, рефлекторные, согласно учению Павлова, сокращения нервных волокон, как у лягушачьих лапок в эксперименте? Или это предсмертные распоряжения, даваемые миру, тайные послания отлетающей навеки души?
Рука еще машет на весу. Вскоре она утрачивает силы, опускается, падает за край койки и только тихо покачивается под действием силы тяготения. Внезапно он открывает глаза. Воздух выходит у него из легких, словно из мехов.
Вот как выглядит смерть. Неожиданно наступает тишина.
Я укутываю его ступни. Глаза я ему не закрываю, хотя и помню об этом из прочитанных романов. На лице его остался один нос. А что же дальше? Открыть окна, чтобы душа смогла ускользнуть в эфир, завесить зеркала, чтобы душа не заблудилась? Окошко под потолком распахнуто. Зеркал нет, каждый знает только, как выглядит сосед, а не он сам. Прочитать «Отче наш!»
Молиться по-немецки я при нем не осмеливаюсь. Покойный при жизни полагал, что у немцев нет души. «
Я забираюсь под конскую попону, выпростав руки, лицом кверху. Я счастлив. Аминь.
Стих шестой главы четырнадцатой Евангелия от Иоанна, его последние слова, обращенные ко мне, слова Иисуса, обращенные к апостолам, звучат так: «Я есмь путь, и истина, и жизнь: никто не приходит к Отцу, как только через Меня».
А поручение, переданное им мне, было вот каким: «Скажи моему ослу, Валааму, что я буду ждать его на небесах…»
В пять подъем. Я по-прежнему никого не зову. Только спустя несколько минут я начинаю колотить в дверь. «
В камера моментально заполняется офицерами. Врач подтверждает то, что и так всем известно: «Este mort»[233]. Начальник тюрьмы нервно покусывает ус, словно танцуя, поднимается на носки, смешной толстячок. Он ищет козла отпущения. Набрасывается на меня, почему, дескать, я ничего не сделал.
– Я спал.
– Все немцы такие. Рядом с вами христианин отдает Богу душу, а вам и горя мало.
Как преданный партии коммунист, он тем более не должен был произносить ничего подобного. И кричит:
– В карцер этого саксонца!
Последним входит майор Александреску и коротко приказывает:
– Взять его. Вынести.
Всякий понимает, что речь не обо мне. Добродушный надзиратель с мышиными глазками исчезает бесследно. Никто не выводит меня в уборную. Около полудня заявляются двое солдат в белых халатах, приказывают мне спустить штаны и осыпают нафталином.
Спустя месяц, в середине октября, лейтенант Скайэте говорит мне: «Пора нам с вами заканчивать». Прежде он никогда этого не упоминал. Я не могу даже вообразить, как это будет.