Вводят Тёпфнера и Мальмкрогера, моих бывших друзей. Даже конвоиры проявляют сочувствие к этим несчастным. Один солдат предусмотрительно расставляет руки, словно кто-то из подсудимых вот-вот упадет и его придется подхватить. Другой воздерживается от обычных понуканий: «
Теперь, в дневном свете, я с ужасом смотрю на обоих молодых людей, которые едва передвигаются, с трудом держась на ногах. От наголо обритого, чудовищно исхудавшего, похожего на скелет Тёпфнера остался один большой прямой нос, мой бывший друг напоминает уже покойного монаха Атанасие. Мальмкрогер не идет, а буквально ползет с совершенно отсутствующим видом, глаза у него будто слиплись от долгого сна. Тёпфнер, шаркая, неуверенно шагает вперед; он переставляет ноги осторожно, точно пробирается по минному полю. Мальмкрогер не отрывает взгляд от пола, словно ищет чьи-то следы в лесу. Оба свободной рукой прижимают к запавшему животу полосатые штаны.
При оглашении для протокола личных данных я узнаю, что их обоих приговорили к пожизненной каторге. Но всякому понятно, что они и после двух лет заключения уже не жильцы. Прежде чем сообщить отягчающие обстоятельства моего дела, Тёпфнер ничего не выражающим голосом просит судью о снисхождении: он-де, Тёпфнер, страдает открытой формой туберкулеза почек, мочится каждый раз с кровью и гноем, у него усыхает рука, – он засучивает рукав, и все видят, что рука у него тоненькая, как веточка. Потом Тёпфнер указывает на своего спутника:
– А еще, извольте взглянуть, господин майор, брат Мальмкрогер из-за недоедания вот-вот потеряет зрение.
Судья военного трибунала не перебивает его, но и жалобы не рассматривает, это, мол, дело тюремного врача, и баста!
– Что обвиняемый знал о вашей изменнической и контрреволюционной деятельности?
– Ничего, – отвечает Тёпфнер. – Ничего не знал хотя бы потому, что никакой антигосударственной деятельностью мы не занимались. Не говоря уже о том, что он не присутствовал ни при одном нашем разговоре. А мы всего-навсего размышляли о судьбе нашего саксонского народа. Это же вполне законно и…
– Это не обсуждается, – обрывает его судья. – Ваши преступления известны суду и не требуют доказательств.
– Он ничего не знал, – повторяет Тёпфнер, опираясь на балюстраду скамьи для свидетелей.
Кроме того, он считает меня молодым поэтом прогрессивного направления, не лишенным таланта, и потому очень удивлен, увидев меня здесь.
Мальмкрогер говорит, что почти ослеп и не может различить, кто сидит на скамье подсудимых. Он вглядывается в противоположный угол и добавляет, что от голода почти потерял память.
Тем самым моя вина доказана и занесена в протокол. Оба заключенных, шаркая, выползают из зала с торжественной отрешенностью скорбящих друзей на похоронах.
Слово имеет прокурор, однако прежде чем он успевает что-нибудь сказать, человек в заднем ряду пустого зала, мой защитник, просит прервать заседание, чтобы он мог поговорить со своим подопечным. Судья дает ему две минуты. Наше совещание длится меньше одной. Адвокат подходит ко мне сзади, становится рядом с конвоиром и спрашивает, чем он может мне помочь. «У вас было два года, чтобы собрать материал,