Он подвигает мне обвинительное заключение. Мне вменяется в вину недонесение об уголовном преступлении –
– Они изменили родине? Я не имею никакого представления, как и когда они предали родину. Если судите меня за недоносительство, тогда уж посадите к писателям!
– Ну, ничего, придумаете что-нибудь. Подписывайте!
Наказание составляет от трех до десяти лет тюрьмы.
Потом я узнаю, что Хуго Хюгель заявил ходатайство о признании меня недееспособным из-за моих показаний на суде. Вскоре меня обследует доктор Шейтан. Выходит, капитан Гаврилою не осуществил свою угрозу и не арестовал врача. Доктор еще на свободе, не лишен чинов и званий.
Обследование несколько дней спустя в присутствии моего следователя и его помощника Скайэте оказывается кратким и болезненным, вердикт следует незамедлительно: «Кто в состоянии вынести более полутора лет в камере, не свихнувшись, совершенно точно здоров».
Слушание моего дела переносят дважды. Наконец, четырнадцатого ноября тысяча девятьсот пятьдесят девятого года меня препровождают в здание суда. На сей раз мне не только завязывают глаза, но и заковывают руки. Чьи-то тихие всхлипы в «воронке» мне почти не мешают. Не слышно женских рыданий. В коридорах суда я отчаянно вглядываюсь в толпу, ища своих близких. Никого из них нет. Двое вооруженных конвоиров заталкивают меня в зал. Судья, восседающий на возвышении, махнув рукой, велит вывести меня вон. В дверях я сталкиваюсь с человеком, искаженное лицо которого кажется мне до ужаса знакомым. Один-единственный конвоир ведет его на скамью подсудимых. В следующее мгновение мне становится ясно: это же Антал Шимон, муж нашей Иренки, наводивший страх на всех фогарашских классовых врагов. Прошло ровно одиннадцать лет с той черной ночи, когда он силой вышвырнул нас из дому; теперь пришел его черед.
Меня заталкивают в боковую каморку без окон. Открываю глаза и, привыкнув к полумраку, замечаю сидящего напротив Ханса Фрица Мальмкрогера, смахивающего на призрак, в полосатой робе, прикованного наручниками к конвоиру. Это ему я когда-то посоветовал почитать «Закат Европы». Второй арестант – Петер Тёпфнер, смущавший нас своей резкостью, но восхищавший, по крайней мере некоторых, остроумными и злыми шутками. Он жил в Скее по соседству с Аннемари Шёнмунд.
Мне предстоит разглагольствовать перед судом об изменнических происках и кознях этих злодеев и их пособников, о которых мне на самом деле ровным счетом ничего неизвестно. Я не хочу иметь ничего общего с подобными людьми! Волосы дыбом становятся даже от нескольких строчек из тайного дневника Тёпфнера, которые показал мне майор Блау! Без моего ведома они назначили меня главным идеологом, министром пропаганды в своем теневом кабинете. Зачем им такой, как я? Нас разделяют целые миры и мировоззрения. Я поворачиваюсь к ним спиной, я могу это сделать, так как стою один и ни к кому не прикован, в отличие от них. Я и так уже из-за них немало вынес.
Они в свою очередь потихоньку нашептывают мне ужасные известия. Осужденные-де получают безумные сроки. Услышав имя Зайферта-Басарабяна, я настораживаюсь: пожизненный срок. Что ж, он дневал и ночевал у Тёпфнера. Но за что дали пожизненное пастору Мёкелю, высокоученому и благочестивому священнику, немного не от мира сего, всегда витавшему в облаках? У меня нет сил удивляться.
Спустя несколько минут я сижу на скамье подсудимых, еще влажной от дрожащей потной задницы Антала Шимона, и должен признать свою вину перед явно скучающим майором-судьей и двумя апатичными заседателями, тоже военными. Что мне известно о изменнических намерениях и диверсиях группы «Благородные саксонцы», руководимой из-за границы западногерманским агентом и шпионом Энцо Путером? Так что же мне было известно, и о чем я не донес органам государственной безопасности?
Я мог бы сказать только, что никогда прежде не слышал названия «Благородные саксонцы». Поэтому я из чувства самосохранения пускаюсь в общие места, применимые к любой группе саксонской молодежи. На своих собраниях они легкомысленно высказывали националистические идеи, к тому же предавались реакционным воспоминаниям о прежних временах… Тут я запинаюсь: если председательствующий спросит, кто именно входил в заговорщическую группу Тёпфнера, я не смогу ответить. Однако судья наслушался достаточно, чтобы составить представление о моей вине. «Свидетели обвинения!» – вызывает он.