С правого края поднимается прокурор; в своей форме с красными погонами он похож на пожарного. На лицо его изображается страдание, но не такое, какое бывает у человека, мучимого зубной болью. Скорее он напоминает неграмотного, который еще только учится читать и вынужден продемонстрировать свое умение публично. Он намерен меня укорять, но выжидательно поглядывает на судью: если бы я вовремя стал под знамена социализма и последовательно защищал его идеалы, мне бы не пришлось два года мучиться в тюрьме. Вопреки своему обыкновению, он не настаивает на смертной казни, а напротив, рекомендует Высшему военному трибуналу дать мне минимальный срок, чтобы вскоре на меня уже можно было рассчитывать как на опору социалистического общества. С этими словами он захлопывает досье.
Судья предоставляет мне последнее слово: «
– Если вы будете последовательно применять критерии классовой борьбы к саксонскому населению, к общности, состоящей из буржуазии и крестьян и лишенной пролетариата, наделенного классовым сознанием, вам останется только извести всех нас под корень. – Я повторяю то, что в первые недели заключения говорил майору в замшевых перчатках и диктовал секретарше. И заключаю: – С молодыми людьми, выросшими в подобной реакционной среде, зараженными нацистской идеологией и испытавшими, что значит война, депортация, изгнание, преследования, нужно проявлять терпение. Поэтому оставьте им надежду. И простите их.
Судья выслушал меня, не перебивая, и произнес, обращаясь к пустому залу:
– Приговор будет оглашен позже.
Я и не знал, что «позже» означает спустя три недели.
В камере новенький. Мы с любопытством разглядываем друг друга. Полузакрыв глаза, он косится на мой рот, словно читает по губам. Когда мы представились, он говорит по-немецки: «Я не подарок». Зовут его Густав Кюстер. Меня охватывают подозрения: почему именно сейчас они подсаживают ко мне в камеру соотечественника, говорящего на моем языке, наверняка разделяющего мои взгляды? Он родом из Кронштадта, знает родственников дяди Фрица Дворака. Круг замкнулся? Розмарин – Кюстер? Меня допрашивали целых два года, и теперь вряд ли даже наушник способен сообщить обо мне что-то любопытное.
Даже по его лицу понятно, что он провел в тюрьме двенадцать лет. Но я не верю, что он сможет просидеть еще тринадцать, такой жалкий у него вид. Если всего ему дали двадцать пять, то, наверное, по обвинению в шпионаже. Только пронаблюдав за ним несколько дней и заметив, как осторожно он избегает любых физических усилий, даже старается лишний раз не открывать рот и не поднимать веки, я начинаю верить, что он продержится весь чудовищно долгий остаток срока. Я подсчитываю: за решеткой он с сорок седьмого года. Если за шпионаж, значит, в пользу рейха. Или уже в пользу американцев? Здесь такие вопросы не задают.
Шестнадцатилетний Андрей Попа из Германштадта, вот уже несколько дней сидящий со мной в камере, явно напуган. Он еще никогда не видел настоящего заключенного: в полосатой тюремной робе, болтающейся на исхудавшем теле, с пепельно-серым лицом, с наголо обритой головой, с желтыми руками, с ногтями, похожими на когти хищной птицы. Сидя сгорбившись на крышке туалетного ведра, он ждет, что мы продолжим игру в допрос. Я беру на себя роль следователя, он – обвиняемого. Отсидев много месяцев в камере предварительного заключения, я знаю все уловки и хитрости, с помощью которых любого можно изобличить в преступлениях против режима. Мать Андрея, Матильда-Йозефа, урожденная Вайденбахер, не научила сына родному языку. Поэтому мы наверстываем упущенное: я называют его Андреас, и он меня понимает.
Школьнику Андрею Попе и его приятелям из лицея имени Георгия Лазаря[237] пришла в голову мысль потихоньку сбежать, потому что учиться надоело! Но не, скажем, через границу на Запад, а в Восточные Карпаты, на строительство гидроэлектростанции в Биказ! Чтобы лично поучаствовать в «стройке века». Однако, как я потрясенно осознаю, это в Париже легко быть коммунистом, а здесь попробуй-ка убеди кого-нибудь в патриотичности своих намерений. Когда Секуритате задержала мальчишек, то не поверила ни одному их слову, но быстро смекнула, что марширующие по дороге подростки неспроста взяли себе конспиративное наименование «
За многочасовые репетиции допросов Андрей благодарит меня, обучая приемам джиу-джитсу и шепотом напевая румынские песни.