Густав, наш новенький, отказывается давать любые показания, пока ему не подстригут чудовищно длинные ногти на руках и на ногах и не почистят ушные проходы, забитые серой. Впрочем, он понимает, о чем мы говорим, так как читает по губам. Однако он хочет своими ушами слышать, о чем его будут спрашивать те, наверху, и своими же ушами слышать собственные ответы. Он здесь для того, чтобы внести ясность в какие-то давно забытые дела.
По-видимому, он знает что-то, что интересует господ наверху. Поэтому в течение недели в слуховые проходы ему закапывают теплое растительное масло. Тут-то и происходит чудо. Когда фельдшер приводит его в камеру, слух у него не просто прорезается, а даже сверхъестественно обостряется. Он вздрагивает, стоит кому-нибудь зевнуть. Если мы шепчемся, он затыкает уши. Если кто-то выпустит ветры, он в ужасе прижимает палец к губам. Под окном у нас целыми днями стучат и гремят, скребут и дребезжат, и он мучается от этого нескончаемого шума, а нам, наоборот, любопытно: что там происходит?
Он доверительно сообщает мне только одно: он принял решение все рассказать, когда прошлым летом в Аюдской тюрьме впервые за десять лет увидел на свидании жену и дочерей. Он вынужден был спросить: «Кто из вас Адельхайд, а кто Вероника?» Он глядит на меня, приподняв одно веко: «Берегитесь, молодой человек! У всякого, кто здесь сидит, на свободе близкие люди!»
Как-то утром нас троих гуськом уводят по лестнице вниз. Это происходит в декабре. На нас нахлобучили очки, но мы все равно чувствуем, куда нас тащат, лестница все не кончается и не кончается. Такое уже случалось однажды: нам делали флюорографию в автобусе, подогнанном во дворе к самой входной двери. Странно, что в этот раз нам велят взять с собой верхнюю одежду. Внезапно мы ощущаем веяние холодного ветра, и солдат командует: «Снять очки!» Мы оказываемся в четырех стенах, уходящих куда-то ввысь, вместо крыши над нами проволочная сетка, как в курятнике. А еще выше ледяное, серое небо. Больше ничего. Раздается команда: «Разойтись!» Железную дверь закрывают. Я бросаюсь бежать рысью, это совсем не трудно, ведь я каждый день занимаюсь гимнастикой.
Но вдруг что-то горячее начинает стекать у меня по левой ноге. Это опорожнился мочевой пузырь, не дождавшись, пока наполнится целиком, не достигнув критического предела. Все это свидетельствует не в пользу Сталина с его четвертым законом диалектики, согласно которому количество, достигнув критического предела, переходит в качество. Густаву Кюстеру еще хуже, чем мне. Он делает несколько шагов, покачивается вправо, влево. Щеки у него покрываются красными пятнами. Он пошатывается. Мы бросаемся к нему, но не успеваем. Он падает. Одному Андреасу Попе удается выдержать испытание прогулкой, ни разу не свалившись с ног. Больше нас на свежий воздух не выводят.
Через три недели я выйду на свободу. На свободу? Нет, домой. Домой? Нет, меня просто выпустят. Третьего дня, седьмого декабря, спустя двадцать четыре дня после слушания моего дела, я узнал приговор: два года тюрьмы за недонесение об измене родине, каковой состав преступления, видимо, связан с Энцо Путером, западным агентом. Смягчающим обстоятельством, пожалуй, было признано мое лечение в нервной клинике, откуда меня и забрали. Еще меня ожидает поражение в гражданских правах на год, и это обидно. И конфискация всего имущества, хотя что можно изъять у студента? Велосипед «Мифа», часы «Москва», радиоприемник «Пионер», купленные на гонорары внештатного корреспондента, отцовский черный костюм из камвольного сукна, ручку «Паркер» с золотым пером, подарок дяди Фрица, книги. Учитывается пребывание в камере предварительного заключения, оно покрывает почти весь срок. Я обязан возместить судебные издержки в размере трехсот леев: столько я получил за три страницы моих рассказов «Самородная руда» и «Дыхание», а моя мама – за месяц работы. Права обжаловать приговор я лишен.
Почти благоговейно начальник тюрьмы протягивает мне шариковую ручку, на сей раз даже не приподнимаясь на цыпочки, словно в танце. Мы с этим офицером мирно стоим рядом у столика в камере. Дверь широко распахнута. Я выражаю согласие с приговором и не пытаюсь его обжаловать.
В разговоре с Густавом Кюстером я замечаю:
– В июне я окончу курс гидрологии. В сельскохозяйственном кооперативе Фрека меня ожидает широкое поле деятельности: там нужно и проводить мелиорацию, и улучшать качество сельскохозяйственных угодий. Требуется осушить пойменный луг на берегу Алюты. И вырыть в окрестностях Фрека соленые озера, чтобы местные рабочие и крестьяне в грязевых и соленых ваннах восстанавливали силы для новых свершений на благо социализма.
Густаву очень понравилась моя затея переехать в дом тети Адели во Фреке и вместе со всем семейством вступить в колхоз. Кто здесь побывал, тому лучше распрощаться с миром и жить уединенно, общаясь только с членами семьи, считает он.