Два пролета по одиннадцать ступенек я прохожу осторожно, словно глаза у меня по-прежнему скрыты жестяными очками. Мои вещи уже приготовлены в комнате для освобождающихся. Там царит такая же невероятная тишина, как и в первую ночь. Вот чемодан отца из свиной кожи, из-за которого так часто ссорились мы, мальчишки. Вот кожаная папка, но далеко не новая, потертая, кое-где надорванная. Кто-то пользовался ею эти два года. Один из надзирателей протягивает мне ремень от брюк, проворно протыкает еще одну дырочку. Другой подталкивает мне баночку с грушевым компотом. Я проглатываю его прямо на месте. Комиссара, который, как я опасался, мог бы потребовать от меня соглядатайства и наушничества, нет на месте. Мне только велят подписать форму, в которой значится, что я обязуюсь не разглашать, где именно провел эти годы. Все принадлежит им, даже это время моей жизни.
А теперь приказ об освобождении. Мое имя написано почти без ошибок.
Открывается двойная железная дверь. К самому входу подогнан джип, я сажусь сзади. Там, на узкой скамье, уже есть один пассажир. Судя по белым шерстяным штанам, ярко выделяющимся в полутьме, это румынский крестьянин. Офицер, расположившийся рядом с шофером, запрещает нам разговаривать. Поскольку крестьянин не может выразить свою радость словами, всю дорогу до Фогараша – семьдесят километров – он приплясывает, отбивая ногами ритм хоры и сырбы. Завтра утром, покормив свиней и подоив корову, он забудет о тюремном заключении, как о лопнувшей шине. Его высаживают на окраине, меня довозят до Вассербурга.
Я оказываюсь у городской бани. «
Мои родители крепко спали. Я постучал ладонью в выходившее на улицу окно Раттенбурга, воспользовавшись условным кодом из времен русской оккупации: раз-два, раз-два-три. Наконец зажегся свет. Пятиламповая люстра, настолько безвкусная, что мне стало не по себе, осветила потолок, украшенный розами. На секунду мне подумалось: «Надо же, у родителей за эти два года дела пошли на лад». В окне показалась голова незнакомца: что это я тут поднимаю шум ночью? Заикаясь, я произнес:
– Я сын господина Феликса, освободился из заключения.
Человек высунулся из окна, чтобы как следует рассмотреть меня в резком свете неоновых ламп. «Пока я сидел в тюрьме, ликвидировали всю мою семью», – пронеслось в голове у меня.
– А ты который из его мальчишек будешь?
– То есть как «который»?
– Ну да, откуда же тебе знать, – сказал он, поеживаясь от холода и стягивая на шее воротник рубахи. – Двое или трое из его сыновей арестованы.
А потом спросил, знаю ли я, где находится Тюмпельгассе.
– Да, – торопливо ответил я. – На Цыганщине.
Туда, мол, в дом номер тридцать два и сбагрили моих родителей. Зевнул и, не попрощавшись, захлопнул окно.
На городском бульваре я присел отдохнуть возле статуи
Я толкнул ворота и очутился в узеньком дворе, где местами еще лежал нерастаявший снег. Беспомощно оглядывался и не знал, куда податься. В растерянности поставил на землю чемодан и сумку. Колокол францисканской церкви пробил полный час. Четыре утра.
Еще через час нас разбудит ночной надзиратель. При пробуждении впервые за сутки охватит ужас: какие опасности таит в себе наступающий день? Потом мы будем ждать, когда нам принесут метлу и совок, подметать камеру. Потом мы будет ждать, когда нас выведут в уборную. Ждать, когда нам подадут на обед бульон с мамалыгой. Ждать, кого заберут на допрос. Окажется, что не меня. Значит, сегодня мне предстоит самообслуживание: математика, стихи. Мечты о разведении кур во Фреке. Обнаженные девушки в ночной реке. Идеальная возлюбленная. Бездна времени, дарованного бесплатно.